Понятно. Разнесено по статьям.

Я перебирал их, и почти все были с крестиком, и почти на всех крестик стоял по два-три раза.

Вода. Вода. Вода. Вода.

А потом я взял последнюю, и на ней не было ни крестика, ни чёрточек, ни кружка.

На ней была одна маленькая царапина. Короткая вертикальная чёрточка с двумя косыми внизу.

Похоже на человечка.

Я держал её на ладони и не спрашивал ничего, потому что уже знал.

Я вспомнил, как три дня назад Тисса разровняла пыль, поставила отдельно от кучки самый маленький камешек и накрыла его ладонью. Я поднял глаза.

Тисса смотрела не на меня. Она смотрела в угол, где на соломе спал Ниссо со своей шиной.

Я положил бирку обратно.

— Ниссо? — спросил я.

Первое слово, которое я произнёс на их языке осмысленно и по делу.

Она не ответила.

Она собрала бирки в мешочек, спрятала в нишу и вышла во двор, и я слышал, как она там довольно долго ничего не делает.

Спросил я на следующий день. У Ниссо.

Это было подло, и я это знал, когда делал.

Взрослые тебе не скажут — взрослые уже понимают, чего говорить нельзя. А тринадцатилетний пацан, которому скучно, у которого болит нога и который наконец-то нашёл кого-то глупее себя, расскажет всё.

Я дождался, пока Тисса уйдёт за водой, сел рядом и нарисовал пальцем в пыли на полу человечка. Ту самую чёрточку с двумя косыми внизу.

Ниссо посмотрел.

И ответил — легко, спокойно, как отвечают на вопрос про погоду. Слов двадцать.

Я разобрал три.

«Должен».

«Море».

И третье, которое я к тому дню знал очень хорошо, потому что слышал его на берегу над лодкой: «варди». Лодочные.

Разница в одну букву, и я её сначала не слышал. Варда — это длинная лодка, вещь. Варди — это те, кто на ней приходит. Тут вообще многое так устроено: вещь и человек при вещи отличаются одним звуком на конце, и если ты его не слышишь, то не понимаешь половину из того, что при тебе говорят.

Я показал ему рисунок ещё раз и постучал пальцем по человечку, и поднял брови.

Он объяснил снова, терпеливо, как объясняют иностранцу. Показал на дом. Показал на нишу с мешочком. Развёл ладони — много. Потом показал на себя.

Потом показал на море.

И пожал плечами.

Тринадцать лет. Пожал плечами.

Он не боялся. Он даже не считал, что говорит о чём-то особенном. Так пожимают плечами, когда рассказывают, что в их школе всегда так и что все про это знают.

Дверь скрипнула.

Тисса вошла с кувшином, увидела рисунок на полу, увидела мою руку над ним и увидела лицо брата.

И Ниссо замолчал так резко, будто ему заткнули рот.

Вот это было хуже всего.

Он не боялся говорить. Он боялся, что сестра увидит, как он говорит.

Тисса поставила кувшин, подошла и стёрла рисунок ногой.

Не сказала ни слова ни ему, ни мне.

А я сидел на полу и складывал то, что успел получить, и складывалось оно во что-то очень простое и очень мерзкое.

Есть должники. Есть люди с моря. И между ними есть связь, которая настолько обыденна, что подросток говорит о ней, пожимая плечами.

Про воду я спросил в тот же вечер, потому что мне надо было о чём-то думать, кроме этой бирки.

Меня с первого дня грызла та история с жёлобами.

Я взял палку и нарисовал на земле: посёлок, канавки, стрелки вниз, вода уходит наружу, в лощину. И показал: почему?

Потом нарисовал рядом яму. Ткнул в неё, потом в стрелки: почему не сюда?

Тисса посмотрела на рисунок. Потом на меня. И у неё сделалось то самое закрытое лицо, которое я уже видел, когда спрашивал про метку.

Она отвечала долго, и я разобрал слов пять, и попросил показать.

Она показала.

Взяла палку, ткнула в верх рисунка, где щель.

— Амасса.

Потом провела линию вниз, к морю, и снизу, из земли, повела линию обратно вверх, к щели. И замкнула круг.

Потом ткнула в мою яму. Потом резко чиркнула палкой поперёк линии, идущей снизу вверх.

И развела руками.

Я смотрел на этот рисунок и понимал, что мне только что объяснили.

Вода в источнике приходит снизу. Из-под земли. Из моря, из глубины, из чрева — неважно; главное, что она идёт по пути.

Если этот путь перерезать внизу — копать, тревожить, брать оттуда, — вода наверху уйдёт.

Логично? Абсолютно. Красиво? Очень.

Проверяемо? Ни в одном месте.

Я сидел на корточках над рисунком и уже знал две вещи, которые не мог ни доказать, ни высказать.

Первая: они правы про то, что вода идёт снизу, и не правы почти во всём остальном. Она приходит не из моря. Она приходит из этого же склона, потому что дождь падает на камень, уходит в трещины и выходит там, где встречает плотный слой, и я видел эту щель, и она была ровно там, где такому слою и положено быть.

Вторая, и она была важнее: я не знаю, кто придумал этот запрет, — но знаю, кому он выгоден.

Я показал: кто сказал? Кто это сказал первым?

Тисса подняла глаза и медленно, очень отчётливо, глядя мне прямо в лицо, провела в воздухе спираль.

За мной пришли утром седьмого дня.

Черпак и с ним двое. Не грубо — но и не спрашивая.

Меня привели во двор, где уже стояли человек шестьдесят, и это была не толпа зевак: люди стояли полукругом, по краю, оставив середину пустой.

Такой пустоты я в жизни насмотрелся достаточно, чтобы понимать, что в неё сейчас кого-то поставят.

В середину поставили меня.

Спираль вышел из своего дома неторопливо, как всегда, и заговорил, и говорил он на этот раз не мне, а двору, и говорил долго.

Я разобрал шесть слов и три из них были «нож».

Он показал на мой пояс. Потом обвёл рукой людей. Потом произнёс что-то короткое, и по двору прошло движение — не злое, оживлённое. Как перед представлением.

А потом он посмотрел вбок и назвал имя.

Из-за спин вышел Обрыв.

Он был без рубахи, босой, и на ходу разматывал с левой руки полосу ткани. Не смотрел на меня. Смотрел куда-то в землю перед собой.

Я стоял в пустом кругу, и до меня очень быстро дошло, что происходит.

Мне вчера принесли благодарность за лодку. Одиннадцать человек. Один из них хлопнул меня по плечу.

Спираль это тоже видел.

И назначил проверку.

Не отобрать нож — отобрать нельзя, он же его сам мне при всех отдал. А вот выяснить при всех, имеет ли право чужак носить лучшее железо на острове, — можно.

И проверять будет не он.

Проверять будет тот единственный человек, который за шесть дней ни разу не назвал меня дураком.

Обрыв домотал ткань, бросил её на землю и наконец поднял на меня глаза.

Взгляд у него был извиняющийся.

Что мне сильно не понравилось. Извиняются заранее, когда собираются сделать хорошо.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Ставку я понял. Ставку Спираль объявил двору вслух, и три раза в его речи было слово «нож».

А вот правил мне никто не объяснил.

Это, если хотите знать, и было самое неприятное во всём деле. Я стоял в пустом кругу перед шестьюдесятью людьми, напротив меня разминал плечи молодой мужик, я точно знал, за что мы бьёмся, — и не знал ответа ни на один из вопросов, с которых начинается любая драка.

До чего идём? До первой крови? До того, как один не встанет? До смерти?

Можно ли бить в горло? Можно ли ломать? Что здесь считается победой, а что — позором? Кто останавливает?

Я перебрал в голове всё, что видел за восемь дней, и не нашёл ни одной подсказки. Драк при мне не было. Ни одной, даже пьяной, — потому что тут, кажется, и пили-то нечего.

Я поймал Тиссу глазами. Она стояла с краю, у стены, и лицо у неё было такое, что мне стало ещё хуже.

Я показал: до чего? Провёл ребром ладони по горлу и поднял брови.

Она замотала головой — резко, испуганно.

Ну хоть что-то.

Тогда я показал: связать? Изобразил руки за спиной.