Сорок минут.

Четыре угла. Двое погибших. Сорок минут.

Много это или мало, я не знаю до сих пор.

Знаю только, что за эти сорок минут снизу успели поднять восьмерых копейщиков от берега, и что Тисса успела вывести из четырёх домов нижнего ряда тех, кто там оставался, и что если бы мы не держали, они спустились бы вниз за десять.

А в конце этих сорока минут сверху принесли Пирри.

Её принесла баба из верхнего ряда, которая полезла за своим козлёнком и нашла её в щели за стенкой у чаши. Девять лет, обхватила колени, сидела.

Она не плакала. Она отвечала на вопросы, говорила связно, и первое, что сказала, было не про людей и не про огонь.

— Он воду не разлил.

Разбирать это мне было некогда, и я разобрал через день, когда она рассказала всё целиком, — спокойно, подробно, и вот это спокойствие было хуже всего.

Она сидела наверху с той минуты, как я разбудил её ногой и показал: к источнику. Ей велели смотреть вниз, на бухту, и она смотрела вниз на бухту два часа. Потом прибежал Марно.

Он прибежал с Кунды, извинился передо мной за то, что не успел, и ушёл обратно наверх, и никто его не посылал. Он был пастух и понял простую вещь, которой в тот час не понимал никто, включая меня: если лодки пришли с юга, значит, за ними не смотрели, а если за ними не смотрели, надо смотреть с гребня.

Он поднялся на гребень и увидел четырнадцать человек, идущих ему навстречу с северной стороны.

У него не было ничего.

Ни копья, ни пращи — он был наблюдатель, я его специально не вооружал, потому что вооружённый наблюдатель начинает воевать вместо того, чтобы смотреть.

У него был круг. Тот самый обрядовый круг с водой, который Тисса принесла мне из своего дома и который я потом отдал на посты, чтобы был не один.

Он развернулся, сбежал к чаше — метров триста вниз, — набрал воды, поймал солнце и дал сигнал.

Три вспышки. Пауза. Три.

«Много. С запада».

Сигнал был неправильный.

С запада уже никого не было. Они были сверху, за спиной, в трёхстах метрах от него, и он знал это лучше всех на острове, потому что он их видел.

Он всё равно дал этот, потому что другого не было.

Я придумал четыре знака и не придумал знака «они уже здесь», потому что мне в июле не пришло в голову, что такое может случиться.

Он успел дать его дважды. Второй раз — когда они уже выходили на площадку.

Пирри в это время сидела за стенкой в восьми шагах. Она не пошла вниз, когда он ей крикнул: она отбежала за угол и спряталась, потому что ей было интересно.

Девять лет.

Она сказала: он не побежал.

Я переспросил трижды, потому что мне это было важно, и она трижды повторила одно и то же.

Он мог уйти. Между ним и ими было шагов сорок, а до тропы вниз — двадцать, и он бегал по этим склонам сорок лет, а они видели их первый раз.

Он поставил круг с водой на камень — аккуратно, она это отдельно отметила, что аккуратно, — и остался стоять.

Зачем — у меня есть только один ответ, и он мне не нравится, потому что он про меня.

Он остался, потому что я неделю ходил по постам и спрашивал у каждого: что ты делаешь, если удержать нельзя.

И на его посту я тоже спрашивал. И он ответил.

Я не помню, что он ответил. Я обошёл тогда двадцать два поста за полдня, и все ответы у меня слились в один.

Но он ответил, и он был человек, который за всю ту осень ни разу ничего не спросил и ни разу не подал ложной тревоги.

Круг я забрал через два дня. Он стоял на камне там, где он его поставил.

Полный.

Я отнёс его Тиссе.

Я стоял на верхней улице между заложенным проходом за спиной и четырнадцатью, идущими сверху, и слышал, как снизу, от бухты, снова начали кричать.

Те шестьдесят пошли на проход в четвёртый раз. Тридцать наших держали.

И вот тут я в первый раз за всю ту ночь не знал, что делать.

Растерянности не было — растерянность это другое.

Я просто одновременно видел три места, где меня не было, и в каждом из них вот-вот должно было случиться то, что нельзя отменить, и у меня было восемь человек.

Внизу — шестьдесят на тридцать.

Наверху — четырнадцать, идущих вниз, между которыми и мной ничего нет.

И между этими двумя — нижний ряд, где в двадцати восьми домах сидели те, кто не ушёл на террасы: старики, две родильницы, парализованная бабка из четвёртого дома и человек десять, которые просто не поверили, что надо уходить.

Дым уже шёл по верхнему ряду.

Скоро он дойдёт до нижнего.

От Кинта прибежал мальчишка.

Один из моих шестерых — тот десятилетний, которого месяц назад сбил на бегу Мерсо.

Он поднялся снизу за четыре минуты, весь мокрый, и выдал то, что ему велели, слово в слово, потому что я их четыре недели гонял именно за это: передавать не «что понял», а что сказали.

Он сказал три вещи.

Первая: держим. Вторая: камни кончились.

Третья, и она была не сообщением, а вопросом. Он передал её так, как ему велели, — от первого лица, чужими словами:

— Курса, идти к тебе или стоять?

Я сел на корточки перед этим пацаном и очень медленно соображал.

Кинт спрашивал не из растерянности.

Он спрашивал, потому что я неделю вбивал всем и каждому: если старший не сказал — не решай сам, спроси; а если спросить некого — делай то, что мы проговорили.

Он мог решить сам. Он старший, и он вправе.

Он спросил.

И это значило, что там, внизу, он уже понимает: если он снимет тридцать копейщиков от берега и приведёт их наверх — семьдесят выйдут с галечника в посёлок.

А если не приведёт — четырнадцать пройдут посёлок насквозь.

Он не мог выбрать и не хотел выбирать один. Двадцать два года.

Я сказал мальчишке ответ и заставил его повторить дважды.

— Стоять. Не снимать. Ни одного.

И потом добавил вторую часть, и вот её я обдумывал секунд десять, потому что она была тяжёлая:

— Если проход отдашь — уводи всех наверх, по тропе к террасам. Не в посёлок. К террасам.

Пацан повторил. Повторил второй раз. И убежал.

Я тогда, глядя ему вслед, поймал себя на одной мысли и от неё мне стало нехорошо.

Я только что своими словами велел Кинту в случае чего бросить посёлок и уходить к детям.

То есть я, отказавшийся ночью от плана Акара, через шесть часов отдал по сути тот же приказ.

Разница была одна.

Акар предлагал отойти сразу, чтобы сохранить людей.

Я велел отходить потом, если не удержим.

Хорошая разница. Красивая.

За неё к тому часу заплатили жизнью четверо у прохода, двое на улицах, старик на гальке и Марно.

Тисса нашла меня в этот момент.

Она бежала снизу, от Дуллы, вся в чужой крови по локоть, и, добежав, схватила меня за руку и стала говорить, и говорила быстро, и я не понимал ни слова.

Я её остановил и попросил медленно.

Она сказала медленно четыре слова.

— Огонь идёт к нижним.

Я кивнул.

Она посмотрела мне в лицо и повторила ещё раз — не потому, что я не понял, а потому, что хотела, чтобы я понял, что она понимает, что говорит.

— Огонь. Идёт. К нижним.

Я обернулся и посмотрел вверх.

Четырнадцать шли по верхней улице вниз, метрах в двухстах.

Они шли не спеша.

Они вообще всё делали не спеша — и вчера, когда стояли в трёх милях и смотрели, и сегодня, когда сходили на галечник по одному, — и сейчас тоже.

Люди, которые пришли за своим и знают, что им отдадут.

А потом я посмотрел вниз.

И увидел, как из крайнего дома нижнего ряда — того самого, с тремя горшками в нише, в которой я жил почти полтора месяца, — на улицу выползает на четвереньках мальчишка со сломанной ногой.

Он полз медленно, на локтях, подтягивая себя, и волочил за собой мешочек с камешками.

За его спиной уже занималась крыша.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Я добежал до него быстро.