Вам покажут. Обязательно покажут. Вам покажут дым, шум, огни, лодки, идущие открыто и нагло, и вы, естественно, соберётесь туда, потому что туда идёт противник и вы его видите.

А высадка тем временем идёт в трёх километрах, в том месте, которое вы осмотрели неделю назад и записали подхода нет.

И вот теперь слушайте самое неприятное.

Когда вы это поймёте, вы решите, что вас обманули отвлекающим ударом.

Это не так.

Отвлекающий удар — это когда противник тратит на обман малую часть сил.

А хороший командир пускает в отвлечение основную. Потому что основная сила, дерущаяся всерьёз, — это единственный обман, в который верят».

Гуляев. Четвёртый курс, ноябрь, и я, помнится, спросил тогда — а как отличить?

Он сказал: никак. Отличить нельзя. Можно только не снимать резерв.

Я вспомнил это до того, как начал считать.

И только потом начал.

Тела на гальке считать было нельзя.

Их сносило накатом, их оттаскивали свои, часть шевелилась, и с сорока метров живой лежащий и мёртвый лежащий выглядят одинаково.

Поэтому я считал живых. Тех, кто стоит.

На гальке, у носа легшей варды, — двадцать один человек на ногах.

На первой варде — тридцать.

На второй, застрявшей в устье, — тридцать четыре.

И двенадцать ушли на юг, за огнями.

Складываем.

Двадцать один плюс тридцать плюс тридцать четыре плюс двенадцать. Девяносто семь.

А я насчитал вечером восемьдесят.

Я пересчитал в третий раз и на третий получил примерно то же.

Я считал их вечером, лёжа на Кунде: два раза по тридцать четыре плюс три чёлна.

Я считал тех, кто сидел в лодках.

А сколько сошло на берег до того, как лодки пришли в бухту?

Отличить нельзя. Можно только не снимать резерв.

Я не снял. Восемь человек.

Восемь мужчин, которые всю ночь и всё утро простояли на седловине и не сделали ничего, и на которых уже начали коситься, и один из них днём раньше подошёл ко мне и спросил, за что его наказали.

Восемь человек, стоящих нигде.

Я развернулся и посмотрел наверх.

Посёлок орал.

Солнце уже встало, и в его косом свете было отлично видно всё: террасы, верхнюю улицу, дом Акара с наружной лестницей, тропу к источнику.

И над всем этим — гребень, а за гребнем седловина.

Всё было пусто и тихо.

А потом сверху, от источника, пошёл дым.

Не сигнальный. Не костёр. Широкий, ленивый, чёрный. Так горит крыша.

И через две секунды, оттуда же, сверху, из посёлка, за нашими спинами, ударил сигнал.

Три вспышки. Пауза. Три.

Наш.

Тот самый, которому я четыре недели учил детей и который через них выучил весь остров.

«Много. С запада».

Кто-то стоял наверху, у чаши, с обрядовым кругом в руках и ловил только что вставшее солнце, и подавал единственный сигнал, который знал, — и он был неправильный, потому что никакого запада уже не было.

Они были внутри.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Я побежал наверх.

Через посёлок, по верхней улице, мимо орущих людей, которые не понимали, почему я бегу от берега, где мы только что победили, — и я слышал, как за спиной у меня крик стал сначала недоумённым, а потом другим. Они увидели дым.

По дороге я собрал восьмерых.

Тех самых, что стояли на седловине и не сделали за ночь ничего.

Их старший — мужик лет сорока из дома Тавы — увидел меня и пошёл навстречу, и я думаю, он бежал ко мне с той же новостью, с какой я бежал к нему.

Он крикнул одно слово и показал наверх.

Я показал: за мной.

Восемь человек. Плюс я.

Это было всё, что у меня было в ту минуту, потому что тридцать копейщиков стояли у прохода к берегу, а снять их значило пустить наверх тех семьдесят.

Восемь.

Акара я встретил на верхней улице.

Я поднимался с восемью, он спускался от обвода с четырьмя своими, и мы встали друг против друга посреди улицы, по которой уже шёл дым сверху.

Я спросил одно слово:

— Двадцать первый?

Он понял сразу. Он вообще всё понимал сразу, и это было в нём и лучшее, и худшее.

Двадцать первый пост стоит на выходе с гребня, выше источника.

Я расписывал посты неделю и расписывал не как попало. Двадцать первый держал дом Акарру — самый сильный род на острове, одиннадцать взрослых мужчин, живущих ближе всех к воде и к гребню. Я поставил их на подходы сверху, потому что это была их земля и они по ней ходили всю жизнь. Двое. Всю ночь.

Их там не было.

Он не отпирался, не тянул и не изворачивался — он никогда этого не делал.

Он сказал: я их снял.

Я спросил: когда. Он сказал: ночью.

И вот тут у меня в голове очень медленно, как встаёт на место вывихнутый сустав, встал на место мужик с двадцать первого поста.

Я обходил посты перед рассветом. Он ответил мне правильно, слово в слово, и добавил «Курса сказал», и потом спросил, стоять ли ему до утра или его сменят. Я спросил кто. Он пожал плечами и сказал, что ночью приходили от хозяина и что-то говорили, и он не понял что.

Я устал. Я не спал вторые сутки. Я сказал «стой до меня» и пошёл дальше.

Он и стоял. Один. До того часа, пока за ним не пришли свои во второй раз.

Дальше Акар объяснял недолго, и объяснение было такое, что я до сих пор не знаю, как его назвать.

Он не предавал.

Он выполнил свой план. Тот самый, который предложил мне у своей двери около полуночи и от которого я отказался: при нападении все, кто наверху, уходят за обвод, проход закладывают, низ отдают.

Я сказал «нет». Он сказал «я знаю» и ушёл.

И ночью отдал своему роду распоряжение: при первом крике все одиннадцать мужчин дома Акарру идут за обвод и закладывают верхний проход.

Все одиннадцать. Включая двоих с двадцать первого.

Он не открывал им дорогу.

Он вообще не думал про гребень. Он был уверен, что придут с моря, как приходили двадцать лет, и распоряжение его было про море: когда начнётся у бухты — все свои наверх, за камень.

Он не бросил пост, чтобы впустить врага. Он забрал своих людей защищать своё, а пост оказался в этом же списке, потому что на нём стояли его люди. Вот и всё.

Я его тогда не ударил, хотя очень хотел, и не ударил я его по одной причине: рядом стояли четверо его людей и восемь моих, и драка между нами в ту минуту стоила бы острова.

Я сказал ему три слова.

Я подобрал их за две секунды, и это, наверное, единственная фраза, которую я не готовил заранее и которая вышла ровно той, которая нужна.

Я сказал:

— Твои. Твоё. Твои.

И показал наверх — туда, где над чашей стоял дым.

Он ничего не ответил.

Он посмотрел наверх, на дым, и я в первый и последний раз увидел, как у этого человека дрогнуло лицо целиком.

Дрогнуло не на секунду. По-настоящему.

Потому что до этой минуты он был уверен, что сделал единственно разумное: увёл своих за стену, закрыл проход и сохранил девяносто человек и воду.

А выяснилось, что он увёл своих за стену, закрыл проход — и оставил снаружи гребень, по которому четырнадцать человек спустились прямо к чаше.

То есть к воде.

К той самой, ради которой всё.

Четырнадцать я тогда ещё не считал. Я их увидел.

Мы стояли на верхней улице, и я поднял голову, и на площадке у чаши, в двухстах метрах выше нас, по краю ходили люди.

Они не бегали. Они ходили.

Я стал считать и досчитал до одиннадцати, потом двое зашли за камень, потом вышли трое, и я сбился и начал заново, и на четырнадцати остановился, потому что больше не появилось.

Откуда они взялись, я понял в ту же минуту, а проверил через два дня — сходил и посмотрел сам, потому что не мог не пойти.

За северным плечом Кунды есть узкая осыпь между двумя скальными рёбрами, а над ней полка шириной шагов в двадцать. С мыса её не видно: мыс смотрит на запад и на север, а полка — под ним и восточнее, в мёртвой зоне. С моря её не видно тоже — вход закрыт ребром. Пристать туда можно только в штиль и только зная место.