С полки наверх идёт козья тропа. Не тропа даже — след: по осыпи, потом по седловинке между рёбрами, потом полого вверх, к гребню, и с гребня она выходит выше источника.

Я в июле обошёл весь западный берег и записал: подхода нет.

Второй раз за неделю.

И сошли они не этой ночью.

Они сошли сутки назад — в ту самую ночь, когда мы с Акаром стояли на мысу и считали три огня на чёрной воде.

Пока пять лодок стояли в трёх милях и целый день напоказ смотрели на нас, четырнадцать человек уже лежали на нашем острове, в камнях, без огня и без движения, в двух километрах от Марно, который весь день смотрел на запад. Сутки.

Я потом много раз спрашивал себя, что я почувствовал, когда это сложил, и честный ответ такой: я почувствовал уважение. Оно пришло раньше злости и было сильнее её, и мне до сих пор за это немного неловко.

Дальше надо объяснить, что означало «взяли источник», потому что это не про воду.

Это про высоту.

Посёлок лежит на восточном склоне, ярусами.

Внизу — бухта. Над ней нижний ряд. Над ним верхняя улица и верхний ряд. Над ними, ещё выше, — площадка с чашей и расщелина в скале, откуда идёт вода.

И с этой площадки простреливается всё.

Не в смысле стрельбы — у них нет луков, у них праща, а праща сверху вниз бьёт вдвое дальше.

Четырнадцать человек на площадке над посёлком — это четырнадцать человек, которые видят каждое движение на каждой улице, и до которых снизу вверх надо лезть по одной тропе шириной в два шага.

По той самой тропе, на которой я в первую неделю сидел кассиром и от скуки пересчитывал шаги.

Сорок два шага.

И вторая половина, которая была хуже первой.

Верхний обвод был закрыт. Изнутри.

Дом Акарру ушёл за него по приказу хозяина, заложил проход камнем — тем самым способом, с внутренним заворотом, который я неделю назад им и показал, — и сел внутри.

Девяносто человек, вода в питтах, стены в две ладони толщиной и бастион у восточного угла, который я сам достроил.

Отличная оборона. Я её проектировал.

И теперь всё выглядело так.

Внизу, у бухты, — шестьдесят человек с разбитыми лодками и тридцать наших копейщиков, держащих проход.

В середине, в посёлке, — я, восемь человек резерва, пращники без камней, женщины, раненые и весь нижний ряд.

Наверху, за обводом, — девяносто человек дома Акарру и союзных им, за стеной, с водой.

И над всеми ними, на площадке у чаши, — четырнадцать человек противника, которым сверху видно нас всех.

Я стоял на верхней улице и очень отчётливо понимал, что построил себе ловушку своими руками и неделю на неё убил.

Всё, что я сделал за эту неделю, работало.

Обвод держал. Проход был заложен грамотно. Бастион стоял. Позиции были удобные.

Просто я всё это строил, чтобы враг был снаружи, а я внутри. А получилось наоборот.

Мы полезли к обводу.

Восемь моих, я и человек пятнадцать, которых я подобрал по дороге, — бабы, подростки, двое раненых, которые встали и пошли.

Дошли до заложенного прохода.

Постучали.

Я к тому времени говорил уже неплохо. Не свободно, но меня понимали.

Я крикнул через камень, что нам нужно внутрь. Что снизу шестьдесят, а сверху четырнадцать, и что если мы разделены, нас возьмут по частям.

Мне ответили не сразу, и ответил не Акар — Акар в этот момент стоял рядом со мной, снаружи, и это, кстати, было единственное, что примиряло меня с ним в тот час.

Ответил кто-то из его рода.

Он сказал: не откроем.

Он сказал: там дети.

Он сказал: если откроем, войдут все.

А потом за камнем закричал второй голос.

Молодой. Он кричал, что снаружи стоят свои, что там бабы из нижнего ряда, что открыть можно на одного человека и заложить обратно.

Я его слышал секунд восемь.

Потом он замолчал — не сам замолчал, его оборвали, и я расслышал возню и короткий удар, и дальше говорил опять первый голос, ровный, и говорил он то же самое.

Не откроем.

Я стоял снаружи, прижавшись щекой к чужой кладке, и понимал, что за этой стеной сейчас происходит то же, что происходило у меня внизу неделю назад: люди делят своих на две части и выбирают, какую спасать. Только там это заняло восемь секунд, а у меня заняло месяц.

И вот тут я хочу быть честным до конца, потому что дальше в этой истории я буду выглядеть лучше, чем был. Он был прав.

За обводом сидело девяносто человек, из них человек тридцать — дети, которых успели затащить, когда началось.

Открыть заложенный проход — это разобрать кладку, а разобранную кладку обратно за две минуты не сложишь.

А снизу поднимались шестьдесят, и сверху смотрели четырнадцать.

Если бы я был внутри, я бы тоже не открыл.

Я это знал, стоя снаружи и колотя кулаком по чужому камню, который сам же велел туда положить.

Акар стоял в двух шагах.

Он не сказал ни слова за всё то время, пока я кричал через камень.

Потом подошёл, отодвинул меня плечом — впервые он ко мне вообще прикоснулся — и крикнул сам.

Он крикнул своё имя.

Ему ответили.

Ему ответили сразу, и голос был другой, и в нём было облегчение, потому что за камнем сидели его люди и они полчаса не знали, где он.

Он сказал им четыре слова.

Я их разобрал все.

— Держите. Не открывайте. Никому.

Он развернулся и пошёл вниз, мимо меня.

Я его поймал за плечо.

Он остановился и посмотрел на меня.

И сказал — спокойно, тем же ровным голосом, каким читал долги и объявлял наказания:

— Там мой сын.

Я его отпустил.

Дальше всё пошло очень быстро, и я расскажу коротко, потому что подробностей я не помню — я в тот час перестал считать, а когда я перестаю считать, у меня и память работает плохо.

Четырнадцать сверху пошли вниз.

Не к обводу — обвод им был не нужен, они видели, что он закрыт, и лезть на стену вчетырнадцатером против девяноста никто не станет.

Они пошли в посёлок.

По верхней улице, вниз, к нижнему ряду — то есть туда, где не было ни стен, ни ворот, ни организованной обороны, потому что вся организованная оборона в этот момент стояла у берега.

Там были пустые дома.

И там были люди, которые не успели уйти.

Первую крышу подожгли на площадке у чаши — чью-то навесную из тростника, просто потому, что она была под рукой и потому что дым сверху виден отовсюду.

Это был не поджог посёлка. Это был сигнал своим внизу: мы наверху.

Вторую и третью подожгли уже в верхнем ряду.

А дальше пошло само, и пошло оно вниз, и это единственное, за что я в тот день был благодарен штилю и одновременно его проклинал.

При ветре огонь ушёл бы по склону вверх и выжег голый камень над посёлком, и всё кончилось бы тремя крышами. Ветра не было.

Кровля тут — тростник по жердям, сверху обмазка. Она горит не пламенем, а кусками: обмазка трескается, жерди прогорают, и целые пласты горящего тростника сползают с крыши и падают вниз — на проход, на лестницу между ярусами, во двор.

А проходы между ярусами идут сверху вниз, и они узкие, и по ним всё скатывается.

Первый пласт упал в проход второго яруса и лёг на поленницу. Второй попал на навес соседнего двора. Третий проехал по лестнице и остановился у стены нижнего дома, и стена была из тростника снизу, потому что там пристроен закут для коз.

Никакой стены огня. Никакого вала. Просто сверху вниз, кусками, по одному, каждые несколько минут, в четырёх местах сразу — и к полудню верхний ряд горел весь, а нижний занялся в двух точках.

Мы дрались с ними по улицам сорок минут, и это были самые честные сорок минут за всю ту ночь.

Восемь человек и я.

Против четырнадцати.

Занятие про бой в населённом пункте у нас было на пятом курсе, и Гуляев на нём единственный раз за все годы нарисовал мелом на доске картинку — кривой квадратик с закорючками, и все ржали, потому что рисовал он отвратительно.

Я в тот час стоял в проходе второго яруса и пытался вспомнить, что он говорил.