Она села рядом. Мы долго молчали.

Потом она спросила:

— Успеем?

Я не ответил сразу, потому что честного ответа не было, а нечестный ей был не нужен.

— Нет, — сказал я.

Она кивнула, будто ждала.

Внизу горели три очага. Где-то плакал ребёнок — не от беды, а обычно, как плачут дети ночью. Пахло дымом и сухой травой.

Потом она сказала, не поворачиваясь:

— Ты тогда не соврал.

Я переспросил. Она объясняла долго, и я собрал примерно так.

В Ниппе, над корзиной, она спросила, живой ли отец, и я сказал «не знаю». Потом спросила, возьму ли я, если Акар вычеркнет двоих, и я опять сказал «не знаю».

И вот это, оказывается, и было то, за что она в итоге решила мне верить.

Не поступки. Не раствор, не помойка, не то, что я месяц ночевал в чужих домах у больных детей.

Два «не знаю».

— Все говорят «да», — сказала она.

И больше в ту ночь не сказала ничего.

Мы просидели на стенке до света, и я, кажется, немного спал сидя, а она нет.

Акар узнал на седьмой день.

Не про тропу и не про воду — про Дуллу.

Кто-то из верхних увидел, как знахарка второй вечер подряд обходит нижние дома и говорит с каждым по минуте, и подумал ровно то, что подумал бы я: она что-то передаёт.

К полудню он знал всё.

Он не устраивал сцен.

Он пришёл на террасы, где я расставлял пращников, встал в стороне и дождался, пока я закончу.

Потом сказал три фразы.

Первая: ты обещал верх.

Вторая: ты сделал верх.

Третья: и ты сделал низ.

Я не стал отпираться. Кивнул.

Он помолчал. И спросил — спокойно, почти с интересом:

— Зачем?

Я собирал ответ секунд десять.

Я мог объяснить, что низ — это сто двадцать человек. Что там дети. Что отдавать людей нельзя. Он бы выслушал и ответил мне цифрами, и цифры были бы верные.

Поэтому я сказал другое — то, что было правдой и на его языке.

— Они понесут груз, — сказал я. — К лодкам. Через низ.

Показал: если внизу пусто — они несут спокойно. Если внизу люди — они несут и оглядываются.

Он смотрел на меня. Я думаю, он даже поверил: довод был профессиональный и настоящий, я и правда так считал.

Он ушёл, ничего не сказав.

А через два часа за мной пришли.

Четверо. Из его дома, не из охраны источника.

Меня не били и не хватали. Старший из них сказал одну фразу, и я её разобрал целиком.

— Хозяин сказал: до лодок.

Я посмотрел на верёвку у него в руках.

Оглянулся.

За моей спиной, на верхней стенке террас, стояли девятнадцать пращников. У каждого было по три сотни камней в куче под ногами и по два дня отработки.

Крайним справа, у своей кучи, стоял Нарру.

Он смотрел на меня, и рука у него была в куче, и я видел, как он взял камень и как он его держит.

Я чуть заметно покачал головой.

Он камень не бросил.

И ни один из девятнадцати не двинулся.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Я протянул им руки сам.

Это было единственное правильное решение из всех, что я принял на том острове, и принял я его за полторы секунды, глядя на верёвку. Расклад был такой.

За спиной у меня стояло девятнадцать пращников с камнями под ногами. Если бы я сказал одно слово — не знаю какое, но нашёл бы, — половина из них, наверное, встала бы за меня.

И вот это было бы концом.

Дело не в том, что нас четверо против сотни. Дело в том, что в ту минуту, когда чужак с ножом поднимает против хозяина воды девятнадцать вооружённых мальчишек, — история кончается. Дальше уже неважно, кто прав. Дальше есть только человек, захвативший власть силой, и все, кто про него потом что-нибудь скажет.

Меня бы, может, и не убили.

Мне бы просто больше никто и никогда не поверил ни в чём.

Поэтому я вытянул руки вперёд, ладонями вверх.

И пошёл вниз сам.

Меня привязали к тому же столбу, к которому привязали в первый день.

К тому самому. Вкопанное бревно с зарубкой, гладко вытертое, посреди общего двора.

За два месяца я про него забыл. Ходил мимо каждый день и не замечал.

Меня усадили спиной к нему, обвели верёвкой поперёк груди и завели руки назад. Двое остались рядом.

Двор пустел медленно и неохотно.

Люди уходили и возвращались. Проходили мимо, глядя в сторону. Останавливались поодаль и стояли.

К вечеру во дворе стояло человек сорок.

Никто ничего не делал. Никто ничего не говорил. Просто сорок человек находились во дворе и не расходились.

Это, знаете, страшнее крика.

Дулла пришла первой и молча дала мне напиться из черпака, придержав голову.

Никто её не остановил.

Через час пришёл мужик из шестого дома — тот, который приносил рыбу, — и принёс лепёшку, и стал совать мне в рот кусками, и охранник дёрнулся, и мужик посмотрел на него, и охранник сел обратно.

Ещё через час пришли дети.

Пришли все шестеро моих гонцов и просто сели полукругом в пяти шагах.

Не подходили и не говорили. Сели и сидели.

Их пробовали разогнать. Они разбежались и вернулись раньше, чем охранник успел сесть.

Ночью пришёл Кинт.

Сел рядом на корточки — охрана к тому времени уже махнула рукой на всё — и долго молчал. Потом сказал:

— Я могу их поднять.

Я знал, что он это скажет. Я весь вечер к этому готовился и заранее собрал ответ.

— Тогда мы будем драться два дня, — сказал я. — А они придут завтра.

Он молчал.

— И у нас будет два врага, — сказал я. — Не один.

Он опять молчал, и молчал долго, и я в темноте не видел его лица.

Потом встал и ушёл, и я, честно говоря, не был уверен, что он меня послушал.

Тисса пришла позже, когда двор совсем затих.

Села не рядом, а напротив, шагах в трёх, обхватив колени. Мы долго молчали. Потом она спросила:

— Ты знал, что он тебя свяжет?

Я подумал и сказал:

— Да.

— Когда?

— Когда пошёл вниз. К Дулле.

Она посмотрела на меня.

— И всё равно пошёл.

Я кивнул.

Она помолчала ещё, потом сказала фразу, которую я разобрал не сразу, и она повторила короче.

— Ты считаешь всё. Ты и это посчитал.

Я не стал отпираться. Посчитал.

Я знал с того вечера, когда отправил Дуллу по нижним домам, что кто-нибудь из верхних это увидит и что Акар узнает. И прикинул, что он сделает: не убьёт, потому что убивать человека, который неделю расставлял посёлок, — это остаться без расстановки. Свяжет и подержит.

И я заранее попросил Дуллу об одном: если спросят при всех — говори всё, до последнего дома.

Вот это я посчитал. Два хода.

А дальше начиналось то, чего я не считал и посчитать не мог, и я про это скажу сразу, чтобы потом не выглядеть умнее, чем был.

Я не знал, что придёт Тавво. Я вообще не знал, что он в состоянии выйти из дома.

И я не знал, кому в этом дворе принадлежит последнее слово. Я думал, что знаю.

— И ты сидишь тут, потому что так посчитал, — сказала она.

— Немного, — сказал я.

Слова «немного» я не знал. Я показал двумя пальцами: вот столько. Она долго молчала. Потом сказала:

— Ты страшный человек.

И тут же добавила ещё что-то — короткое, и я не разобрал, и попросил повторить, и она повторила, и я всё равно понял только половину.

Смысл был примерно такой: страшный, но пока в нашу сторону.

Она ушла перед рассветом.

Уже уходя, вернулась и положила мне на колени тряпицу с сушёным инжиром — тем самым, растёртым с солью.

И сказала одно слово, которое я знал.

— Ешь.

Я сидел у столба до света, привязанный, посреди чужого двора, жевал сушёный инжир с солью и думал о том, что за эти месяцы мне на этом острове четыре раза молча дали в руки предмет.

И что каждый раз это оказывалось важнее всего, что кто-либо мне говорил.

Собрание созвал не Акар.

Его созвал круг старших, наутро, и вот это было первым признаком того, что в посёлке что-то сломалось.