Федор Николаевич воспринял это с одобрением, но сказал, что для горных работ нужно намного больше этой взрывчатки, а при бездорожье не могут завезти даже необходимого количества продуктов, да и транспорт нужен большой.

После этого похода, разговоров, рассуждений у меня создалось впечатление о Ф. Н. Юфимове не только как об опытном горняке, но и как о серьезном, рассудительном и самобытном человеке, с большой ответственностью относящемся к работе.

…Путь по долине реки Утиной до ее устья мы проделали сравнительно легко. Собаки почти непрерывно бежали рысцой, не нуждаясь в понукании. К вечеру мы добрались до Колымы и остановились, завидев шедшего нам навстречу человека. Им оказался один из рыбаков Юфимова — Седюкин. Он предложил нам зайти в землянку, обогреться, заверив, что до зимовья, где мы можем переночевать, езды около получаса. За несколько часов езды мы успели прочувствовать мороз, поэтому от гостеприимного приглашения не отказались. Седюкин поставил перед нами свежеотваренную рыбу, кружки с горячим чаем. Пожаловался на плохие уловы:

— Через каждые два-три дня приходит с прииска посыльный с мешком, а уносит лишь треть его. А что это для них? Продукты на исходе. Нам неудобно, намекают, что спим много, поэтому мало ловим. А разве от нас зависит улов? — огорченно закончил он свою исповедь.

Чистота, прибранность в землянке, несмотря на тесноту, свидетельствовали об аккуратности самих хозяев. Их немногочисленные вещи — одежда, посуда — располагались на узких полочках, державшихся на деревянных гвоздях, вбитых в земляные стены. Оба узких топчана были опрятно застелены. Сам Седюкин, несмотря на то что телогрейка, ватные брюки на нем были уже довольно поношены и заметно измазаны, выглядел опрятно одетым. В спокойной его рассудительности, грамотной речи, вежливом обращении и манере вести себя проскальзывало, что он слишком интеллигентен для старателя. Если и стал им, то скорее недавно. Подтверждалось это впечатление и внешностью Седюкина: слабо загоревшее бледное лицо, вдумчивый взгляд, мягкая улыбка и, главное, не успевшие огрубеть от тяжелой физической работы руки с узкими ладонями, сухими тонкими пальцами. Было трудно определить его возраст: щеки и подбородок скрывала отросшая бородка и усы, верхнюю часть лба прикрывала темная пышная, давно не стриженная шевелюра, в которой четко выделялись седые нити. Если он и был старше меня, то, вероятно, ненамного.

Поблагодарив хозяина за гостеприимство, мы вынуждены были прервать кратковременную передышку и знакомство с новым человеком, чтобы отправиться к месту ночлега.

…Небольшая избушка, срубленная из подобранных одно к одному очень толстых бревен, вызвала у нас немалое удивление: где ее строители сумели отыскать столько мощных деревьев? Ее вид воскресил в памяти воображаемую по сказкам в далеком детстве избушку бабы-яги.

В ожидании, пока прогорят дрова, чтобы положить новую стопку на ночь, мне вспомнились события прошедшего дня. Я представил вдруг лицо Седюкина, его глаза, в которых явственно проскальзывала одухотворенность. Подумалось, какие разные люди приехали на Колыму. Вот Седюкин — что его привело сюда, может быть, какая-то драма, разлад в семье, или потянуло побывать в далеких краях, повидать новых людей? Непохоже, что только старательство, заработок. Затем вернулись тревожные мысли о реальной возможности голодовки здесь — на Утиной, на Среднекане. Потом мысли переключились на судьбу экспедиции.

Смогут ли геологи, уехавшие в бухту Нагаева, добраться туда до отплытия последнего парохода? Скоро ли удастся выбраться отсюда нам, Горанскому?

На следующее утро мы выехали довольно рано, и ехали без отдыха до темноты. Так продолжалось двое суток…

В поселок Усть-Среднекан мы приехали к началу рабочего дня. Как обычно, завидев и почуяв жилье, собаки с визгом и лаем ринулись к крайнему дому. Мне удалось удачно затормозить и остановить собак возле группы людей. Оказалось, они услышали лай собак еще при нашем подъеме на террасу и, заинтересовавшись, вышли посмотреть.

Мы поздоровались, знакомясь со многими впервые. Среди них были Е. Т. Шаталов (его я немного знал, работая в Геолкоме), А. А. Арсеньев, Б. И. Вронский (с ним мы были уже знакомы), А. П. Васьковский, Л. А. Снятков, Гриша Киселев — впоследствии ветераны геологических исследований и освоения Северо-Востока.

После состоявшегося знакомства я спросил, где мне найти Билибина и Шура. Несколько голосов ответили, что Билибин в ГРБ приискового управления и когда вернется — неизвестно, а Шур живет недалеко, в избушке на устье ручья Случайного. В это время к нам подошел Дмитрий Николаевич Казанли и после взаимной радости от встречи предложил проводить меня к Шуру. Марию Яковлевну увели в дом Версоника Мерсроповна Вронская и Наталья Николаевна Билибина.

Митя привел меня в дом к К. М. Шуру. Дом производил грустное впечатление — низкий, из неумело сложенных тонких и небрежно ошкуренных потемневших бревнышек, с плоской крышей и маленькими окошечками. Оказалось, что здание это построили якуты для магазина, поэтому его не особенно утепляли. Стены не успели обмазать глиной. Карл Моисеевич, узнав меня, предложил занять пустующую комнату, объяснив, что с жильем очень плохо, часть сотрудников размещается в здании технической конторы. Отведенная нам комната, темная, продолговатая, была перегорожена дощатой переборкой (с оставленным проемом вместо двери) на две неравные части. Железная печь давно не топлена. Стены, небрежно проконопаченные (в нескольких местах даже видны были просветы), промерзли.

Сложив груз, мы с Митей принялись за топку печи, взяв с разрешения Шура охапку дров. Затем, надежнее закрыв печь, пошли передать собак хозяйственнику ГГРУ и вернулись с Марией Яковлевной, чтобы привести в сколько-нибудь жилой вид нашу комнату. Кое-как устроились, несколько облагородили стены. С нами поселился Казанли — у него до этого не было постоянного жилья, а соседи по общежитию мешали ему работать.

Так начались наши будни на Усть-Среднекане. И вместо временного наше пребывание здесь затянулось надолго…

Хозяйственная работа в ГГРУ по существу была не организована, все шло самотеком. Объяснялось это главным образом неопределенностью. Было объявлено, что все организации на Колыме переходят в подчинение Дальстроя. Сотрудники ГГРУ, незадолго до этого прибыв к месту своего постоянного, но пока не обустроенного обитания, еще не успели организовать работу. Не было завезено не только всего необходимого для работы, но и продовольствия, которое вот-вот должно было кончиться, а подвоз его прерывался из-за бездорожья. Не сработались пока и Билибин с Шуром. Юрий Александрович часто отлучался в ГРБ приискового управления Союззолота, занимался разработкой плана первоочередной разведки, знакомился с результатами проведенных разведок, отдаваясь целиком работе технического руководителя ГГРУ. Неопытный в этой области К. М. Шур, не получая поддержки, не проявлял энергии в организации административно-хозяйственной работы, возможно, допускал ошибки в своих действиях. К тому же в аппарате Шура не было крепкого опытного хозяйственника, и он оказался в некоторой изоляции. Большая, разнородная и разнохарактерная группа технического персонала — геологов, топографов, коллекторов, лаборантов — пока не сложилась в дружный единый коллектив, а из-за отсутствия материалов не было еще организовано их полной загруженности работой.

Дружнее жили молодые участники экспедиции — Васьковский, Снятков, Киселев и другие. Они старались в свободное от работы время пополнять запас своих знаний по геологии чтением имеющихся книг, беседами с опытными геологами. Раза два приглашали и меня с просьбой рассказать им о результатах геологических исследований, об обнаруженной ископаемой фауне и флоре.

Не могу не рассказать здесь о геологе Сергее Ефимовиче Захаренко. Он поселился на берегу Колымы в поставленной на сруб большой брезентовой палатке, по возможности утеплив ее,— поставил внутри вторую палатку из плотного черного материала, предназначенную для походной фотолаборатории. Украшением ее стенок служили вырезанные им из белой бумаги почти в натуральную величину человеческие черепа со скрещенными берцовыми костями. Мы зашли как-то с Б. И. Вронским к нему, и я с недоумением спросил, почему так мрачно он украсил свое жилище. На это Захаренко ответил, как мне показалось, странно: люди не должны забывать о превратностях судьбы, поэтому он и приклеил к стенкам символ смерти. Кстати сказать, впоследствии он погиб трагически в тайге, запоздав с возвращением партии на базу. Для нас его философия и образ жизни казались несколько странными, не присущими геологу. Физически он был здоров, вынослив и поддерживал это состояние всячески. Даже в сильные морозы он ходил без шапки и часто в распахнутой куртке, конечно, на короткие расстояния. Кроме того, на льду Колымы над выдолбленной прорубью он поставил небольшую палаточку и ежедневно приходил в нее, чтобы окунуться в ледяную воду. Появились было немногие последователи такого купания, но ненадолго…