Пласт конгломерата, делящий толщу глинистых сланцев, свидетельствовал о том, что нижняя карнийская толща, претерпев поднятие, частично была обнажена из-под уровня моря, размыта, а после отложения конгломерата перекрыта более поздними норийскими осадками. Нами было прослежено, что залегают они все согласно и собраны в очень пологую складку северо-западного (близкого к широтному) простирания. Ось складки находится, по-видимому, где-то близ обнажения конгломерата. Это подтверждается и тем, что ниже по Бохапче, у устья Большого Мандычана, сланцы содержат норийскую фауну Монотисов, хотя, возможно, норийские слои там несколько опущены вдоль разлома.

К сожалению, сланцы в том месте разбиты густыми параллельными трещинами кливажа[5], перпендикулярными к плоскости пласта. Вследствие этого выбить куски сланцев с отпечатками сколько-нибудь целых раковин Монотис не удалось, все они раскалывались на тонкие пластинки и мелкие обломки, дробя отпечатки раковин.

Опробование кос и бортов террас Бохапчи, низовий Большого Мандычана, ручья Случайного[6] показало, что золотоносность в данном районе принципиально имеется. Однако конкретных участков с повышенными содержаниями нам выделить не удалось. Во многих местах в пробах попадались мелкие чешуйки золота, но ни богатых скоплений их, ни более крупных золотин намыть не удалось. Конечно, следовало учитывать, что и места взятия проб из-за высокого уровня воды были не из удачных. Несколько большие содержания (до 5—10 золотинок на лоток и меньше) имели пробы, взятые в русле и борту террас Большого Мандычана, как и в ручье Случайном.

На самой Бохапче лучший результат показали пробы в котлованах — в толще сланцев — образованных рекой и обнажающихся при среднем и малом уровне воды на низком выступе — мысе левой террасы Бохапчи у устья Большого Мандычана. Мыс этот отделяет расширенную устьевую часть долины Мандычана от Бохапчи.

Несомые в половодье рекой вместе с мелкими частицами песка и мути золотинки оседали при потере скорости течения в излучине поворота русла и скапливались в котлованчиках мыска террасы Бохапчи, находящегося в это время под водой.

Но даже скудные свидетели золотоносности, присущие этому району, при наличии конкретного участка с богатыми пробами на речке Золотинке принесли нам — участникам геологопоисковой партии большое удовлетворение, вселили надежду на дальнейший успех. Особенно отрадны эти подтверждения были мне, так как я стремился приблизить возможные открытия золотоносности к побережью Охотского моря. Вместе с тем они наводили и на новые размышления, выдвигали необходимость продвижения геологопоисковых работ еще дальше к югу — в верховья Бохапчи и к западу — в долину Колымы и ее притоков. Эти мысли часто возникали у меня и во время походов, и при разборке образцов и проб. Все мои помыслы сводились вновь к тому, чтобы еще раз посетить речку Золотинку и Малый Анначик. Мое внимание невольно привлекали господствующие вершины этого массива, выделявшиеся светлой окраской по сравнению с почти черной — с рыжеватыми пятнами — окружавшей его грядой гор, сложенных толщей глинистых сланцев.

В тот июльский вечер — после многокилометрового довольно трудного маршрута вверх по долине Большого Мандычана с заходом и в некоторые его притоки — мы вернулись на стан поздновато — к самому закату солнца. За день взяли много русловых проб, а где представлялась возможность — из обнаженных речных наносов террас. Неоднократно поднимались на некоторые водоразделы и окружающие горы, исследуя породы, отбирая их образцы, отыскивая осыпи обломков кварца с вкрапленниками оруденения. Одним словом, производили обычную работу геологопоисковых партий. Частые подъемы на горы и спуски на водоразделы, порой по крутым склонам да еще в застегнутых наглухо куртках и накомарниках были довольно утомительны.

После возвращения на стоянку, следуя укоренившейся привычке, я искупался в затоне Бохапчи, остальные, побаиваясь холодной воды, ограничились умыванием. Сняв несколько этим усталость, наголодавшиеся за день, мы наскоро поели и, расположившись поудобнее у догорающего костра, пили чай, медленно прихлебывая из кружек, предаваясь отдыху и приятному ощущению тепла, излучаемого грудой раскаленных углей.

Долина Бохапчи погружалась в ночь. Постепенно темнели вершины окружающих гор. В природе все смолкло. Только изредка слабо слышались всплески реки и урчание порога, казавшиеся далекими-далекими.

Мы тоже примолкли, лежа неподвижно, чуть различимыми силуэтами в тускло-красных отсветах затухающего костра. Даже собаку, лежащую где-то рядом, не было видно и слышно. Все отдалось безмятежному покою.

Вскоре костер совсем догорел, осели угли, одеваясь тонким налетом пепла. Но и теперь, несмотря на тающее тепло, никто из нас не подкинул в него дров. Не то все дремали, не то, как я, погрузились в свои думы.

Я размышлял над результатами дневных исследований, не принесших радостного удовлетворения. Опробование оказалось малоуспешным — содержание золота в пробах было слабое, сами золотинки мелкие. Правда, условия опробования были неблагоприятными — еще не совсем спала вода после повторного летнего паводка. Пробы брались преимущественно из поверхностных речных наносов и мелких закопушек. Исследование осадочной толщи, которую прорезали Большой Мандычан с его нижними притоками, лишь подтверждало, что она состоит из тех же глинистых сланцев, что и на Бохапче, но здесь почти не было коренных обнажений ее, лишь осыпи обломков. Обнаружить в них ископаемую фауну или флору не удалось. Безрезультатным оказалось и обнаружение выходов кварцевых жил. Очень редко встречались лишь обломки молочно-белого кварца без какого-либо намека на оруденение.

Неотвязно будоражил сознание вопрос — откуда привносится в речные наносы Бохапчи и Большого Мандычана золото? Где искать коренные источники его? Пока сколько-нибудь убедительного конкретного ответа не находилось. Хотелось снова побывать в золотоносном ручье — правом притоке Малого Мандычана, где пробы были с промышленным содержанием, детально обследовать и опробовать его до истоков и еще раз подняться на вершины гранитного массива Малый Анначик, тщательно посмотреть контакты с ним осадочной толщи. Отправиться туда, не откладывая, завтра же, решил я.

Мои размышления неожиданно были прерваны незнакомым голосом, возникшим вдруг рядом из темноты. Едва успел ответить опешивший Дроздов на вопрос, «где тойон» (начальник), как около меня возникло два смутно различимых в темноте силуэта, и вместе со словами «дорово» что-то глухо стукнуло у моих ног, будто ударились друг о друга кости. В свете ярко вспыхнувшего от подброшенных сухих веток костра ко мне протянулись руки двух эвенов. Я поздоровался, приподнимаясь, и, пока эвены здоровались с другими, взглянул себе под ноги, где лежало два мешка, заполненных чем-то на четверть их объема.

Мы пригласили эвенов поужинать с нами и выпить чаю, на что они охотно согласились. Нам был знаком якутский и эвенский обычай — не начинать сразу при встрече деловой разговор, а обменяться редкими незначительными фразами. Лишь после угощения можно приступить к обоюдному обмену новостями и выяснению цели приезда.

Пока они угощались лепешками, выпили с явным удовольствием по две-три кружки крепкого сладкого чая, мы неназойливо рассматривали их, они более откровенно — нас.

Оба эвена были среднего роста, худощавы. Однако чувствовалось их крепкое сложение и большая физическая тренировка. Обветренные, сильно загоревшие лица были безусыми и безбородыми (по традиции, как и некоторые другие народности Севера, они выщипывали волосы из усов и бороды). Довольно многочисленные и глубокие морщины на лице старшего свидетельствовали о прожитой в суровых условиях Севера долгой жизни. Лицо молодого было гладко, свежо. Их поношенная одежда, как и мягкая легкая обувь, были пошиты из замши, выделанной из оленьей шкуры, по-местному называющейся ровдугой.