Вскоре все привыкли к такому режиму и без труда выполняли его. Нарушение иногда допускали только Казанли и Каузов (последний прибыл со Среднекана на базу позднее, ближе к весне).

Митя Казанли, будучи человеком увлеченным и даже несколько безалаберным, просто не в силах был подчиняться общему распорядку. Стоило ему увлечься чем-то, как он забывал обо всем на свете и одержимо, часами, мог заниматься выяснением заинтересовавшего его вопроса. Он часто засиживался за полночь, когда никто и ничто его не отвлекало, зато утром с большим трудом его удавалось разбудить. Раковский рассказывал, что в августе 1929 года при возвращении из Первой Колымской экспедиции в Олу вместе с общим обозом, ответственным за который был он, ему пришлось помучиться с Митей. Прободрствовав до полуночи, он не хотел вставать утром вместе со всеми. Случалось нередко и так, что все давно позавтракают, уже собираются, завьючивают лошадей, а Митя спит себе безмятежно, ворчливо отмахиваясь от будивших его. Тогда прибегали к единственному способу, действующему безотказно: они снимали и свертывали во вьюк палатку, затем стаскивали с Мити одеяло, выдергивали из-под него постель, укладывали ее в предназначенную суму, грузили на лошадь, а его предупреждали, что уходят — больше задерживать транспорт не могут. Только это заставляло Казанли стряхнуть сонливость, натянуть кое-как одежду, выпить оставленную кружку чая и съесть уже на ходу кусок лепешки. Время перехода у Раковского было очень ограничено — нужно было успеть в Олу до отхода последнего парохода — и «миндальничать» не приходилось.

Вот и здесь, на зимовке, Митя часто, проспав, приходил к поварихе уже на дом и проглатывал свой завтрак. Благо, она жалела его, называла ласково «непутевым» и подогревала еду. Такое поведение Казанли вызывало добродушные шуточки сотрудников, прощавших ему недисциплинированность, признавая его трудолюбие, способности, аналитический ум.

Каузов просыпал иногда из-за того, что любил побалагурить вечером с кем-нибудь и возвращался домой поздно. А жили они с Митей в одном домике и проспать совместно было легко. Опоздав несколько к началу работы, он торопливо и смиренно пробирался к рабочему столу, ни на кого не глядя, потупив глаза (что было для него непривычным), быстро усаживался и склонялся над отчетом.

В выходные дни только питались по расписанию, причем завтрак начинался на час позже. В эти дни каждый мог заниматься тем, что его больше привлекало. Собравшись группкой, уходили вверх по Оротукану, а чаще вниз до Колымы, где открывался чудесный вид на далекие горные цепи, залесенные острова, и внимательно всматривались вдаль: вдруг покажется транспорт — не каждый следовал на базу общим зимником, некоторые эвены предпочитали поездку по Бохапче и Колыме. Охотники уходили поохотиться на белых куропаток, реже — на зайцев, рыбаки шли ловить хариусов, а иногда попадались налим, щука и ленки. Донка ставилась часто в нескольких прорубленных во льду лунках и проверялась утром и вечером.

Небольшое разнообразие вносили прибывающие транспорты, иногда привозившие что-нибудь вкусное и новости из Нагаево.

Погода длительное время стояла преимущественно пасмурная, но тихая, безветренная. Иногда затянутое сплошной пеленой низкое небо затуманивалось сыпавшимся мелким снежком. Дни были серые, короткие. Рассветало поздно, темнело рано, поэтому подолгу приходилось работать с лампой или при свечах. Даже в самое светлое время дня в домах было сумрачно. Свет слабо проникал сквозь иней, оседавший на натянутую вместо стекол бязь.

Временами с долины Колымы задувал порывистый ветер и гнал поземкой колючий снег, который заносил тропинки, нагромождая сугробы, заметая всякие следы. В эти дни база казалась особенно маленькой, заброшенной, незащищенной.

Все реже мы совершали прогулки — передвигаться без лыж по целине становилось все труднее. А дороги заснежило и перемело настолько, что оленям приходилось заново прокладывать их, что на несколько дней задерживало прибытие очередного транспорта. Но все же вместе с грузами прибывали рабочие, и можно было их уже направлять на разведочные участки.

По окончании Вознесенским и Новиковым всех расчетов для организации предварительно намеченных разведочных участков, после детального знакомства с ними, а также подытожив наши возможности, я понял, что как бы ни велико было желание быстро разведать еще некоторые из выявленных нами наиболее перспективных золотоносных участков, осуществить это мы не в состоянии. Учитывая реальную возможность выделения рабочих на шурфовку, мы сможем включить в план разведки только намеченные три участка.

В один из ближайших дней я пригласил геологов и прорабов к себе домой, чтобы ознакомить их с окончательным планом разведки. Как и остальные строения базы, наш дом, где мы жили с Марией Яковлевной, был срублен из лиственницы и проконопачен мхом, взятым с берега заболоченного озера — старицы Колымы. Вместо стекол в окнах также была натянута бязь, а на потолке-крыше лежал слой глины. Внутри дом разделялся переборкой из тесаных плах на две неравные половины. Входная дверь вела в большую половину — рабочую комнату. Переборка несколько не доходила до стены с входной дверью, и оставшийся пробел служил широким входом в меньшую половину, которую делила занавеска на проходную — столовую и спальню. Все комнаты были заставлены самодельной мебелью. Сколоченный на крестовинах удлиненный стол в рабочей комнате заменял письменный. Стульями служили скамейки — длинные и короткие. Простенок между окном и переборкой занимал высокий стеллаж для карт, дневников, образцов пород, полевого снаряжения — анероида, компаса, буссоли, фотоаппарата с принадлежностями. Часть из них, как и охотничьи припасы, хранилась во вьючном ящике. Слева от входной двери висела самодельная вешалка, справа стояли скамейка с тазом для умывания, рядом ведро с водой, а над ними полка для умывальных принадлежностей. Подобной самодельной мебелью были обставлены столовая и спальня.

Отапливались обе половины помещения одной печью из кровельного железа, установленной в конце переборки. Одна половина печки обогревала рабочую комнату, вторая — спальню и столовую.

Особая конструкция печки позволяла регулировать тягу. Такую печь, названную нами «экономка», можно было топить сырыми дровами после того, как она разгорится, и затем, прикрывая в той или иной степени поддувало, регулировать отдачу тепла. Заполненная дровами, она могла давать в течение шести-семи часов, а то и более, ровное тепло и сохранять еще несколько часов угли горячими. Изготавливались эти печи по нашим чертежам, и мы обычно снабжали ими все полевые партии и разведочные участки.

Украшением в убранстве рабочей комнаты была растянутая на переборке оленья шкура коричнево-пегой расцветки, редкой для северных оленей, а на столе — большая керосиновая лампа с зеленым абажуром и круглый будильник. Шкуру привез мне в подарок оленевод-эвен, за что был щедро одарен охотничьими принадлежностями, чаем и табаком. На шкуре висело охотничье снаряжение — ружья, патронташ, сетка.

Домик наш был крайним в поселке, располагался он в глубине полуостровка, где находилась база, уже в редком лиственничном лесу…

При довольно скудном свете короткого январского дня, проникавшего сквозь обледеневшую бязь двух окон, мы расположились вокруг стола, заложенного полевыми картами, журналами опробования, пробами с блестящими золотыми крупинками, а также схемой в крупном масштабе, позволяющем показать — условными знаками — разведочные линии.

После моего краткого сообщения о плане разведки, обоснованном расчетами, и ознакомления сотрудников с документацией мы обсудили некоторые детали организации разведочных участков. И вот тут мне показалось, что у геологов осталась некоторая неудовлетворенность намеченными работами. Чтобы несколько рассеять такое смятенное состояние, я предложил продолжить нашу беседу за чашкой чая. Все одобрительно закивали, заулыбались, а Бертин, потирая ладони, весело заключил:

— Это вы неплохо придумали, Валентин Александрович,— промочить горло чайком!