Когда, побеседовав с радостно встретившими нас Амосовыми, я вернулся на наш стан, рабочие с азартом тесали тонкие бревна, а каюр уже заканчивал есть. Семен Слепцов, докурив традиционную трубку, спешно поднялся. Мы тепло простились с ним, подарив табак и чай (оплату за наш переезд он получил перед выездом с базы), и он, покрикивая на оленей и помахивая хореем (длинной тонкой ветвью), уехал. А мы все дружно принялись заканчивать постройку стана. Наступал новый этап работы — полевой сезон.

Все сильнее становился натиск весны во второй половине мая. Утром раньше поднималось солнце, позже уходило за горы, к закату, набирали полную силу белые ночи у шестьдесят второй параллели северной широты.

По утрам, пока не поднялось солнце, над увеличившимися промоинами Бохапчи, особенно у порога «Два Медведя», в остывшем за ночь воздухе клубился туман, заполняя долину прозрачной дымкой. Было влажно и свежо. По мере согревания воздуха клочья тумана, уплотнившиеся и побелевшие в свете наступающего дня, медленно поднимались и плыли по склонам гор к вершинам, словно выбирая подъем полегче, и уплывали дальше, чуть задевая горную гряду. Иногда они обнимали высоты гранитного массива Малый Анначик, задерживаясь ненадолго над его рытвинами. Порой же подолгу висели над его вершинами, точно не в силах оторваться.

Первые дни обживания стоянки были малодеятельными. Всюду еще лежал глубокий рыхлый снег, создавая ложное впечатление долгого стояния зимы. Однако подспудная разрушительная борьба неуклонно нарастала, подтачивая ее устои. Снег пропитался влагой, в низинах под ним образовывались озерца и протоки. Наконец стали появляться с каждым днем увеличивающиеся проталины. Кое-где под полегшей буро-охряной травкой проглядывали зеленые ростки, а у стволов деревьев показались прошлогодние кустики темно-зеленой брусники с сохранившимися красными сморщенными ягодами, которыми мы иногда понемножку лакомились. На быстринах рек появлялись новые промоины. Окончательно исчезла и обледенелость стенок обрывистых террас на солнцепеках. Все эти признаки и определили начало геологических исследований.

Теперь мы просыпались все раньше. Наскоро завтракали и принимались каждый за свое дело.

Я уходил в первые маршруты к обрывистым стенкам террасы по реке, несколько выше от нашей стоянки. Там мое внимание привлек в первую очередь небольшой пласт, выделяющийся более светлым оттенком на почти черном фоне глинистых сланцев, оказавшийся прослоем конгломерата[4].

Наличие в толще небольшого слоя конгломерата требовало тщательного исследования его залегания и соотношения со слоями сланцевой толщи. Существование конгломерата свидетельствовало о перерыве процесса отложения осадков вследствие тектонического поднятия земной коры или снижения моря в ту эпоху. Обнаженная земная кора подвергалась размыву, образуя слой галек, валунов, обломков, замываемых суглинистым песком.

Следовало установить, согласно ли залегает слой конгломерата на подстилающей его толще сланцев. Во что бы то ни стало постараться отыскать остатки ископаемой фауны или флоры как в гальке, валунах и обломках конгломерата, так и в его цементе, а также в подстилающих и перекрывающих его слоях, чтобы определить относительный возраст всех этих накоплений осадочной толщи.

Как древние письмена дают возможность археологам познать историю первобытных народов, так и эти «скрижали» природы помогают нам определить относительный геологический возраст образования слоя конгломератов, выяснить период геологической истории данного района.

С этой целью долгими часами в течение нескольких дней разбивал я геологическим молотком гальку и валуны, поднимая их в осыпи, а затем выбирая из обнаженного слоя конгломерата.

В гальке и валунах конгломерата ископаемая фауна встречалась довольно часто. Она оказалась иной, нежели в цементе, и ранее в других районах не была обнаружена. Являясь более древней — на несколько миллионов лет — она принадлежала к морским осадкам тоже триасовой эпохи (но более древнему — карнийскому ярусу). В цементе же конгломерата содержалась фауна уже достаточно хорошо нам известная по исследованиям 1929—1930 годов и принадлежащая позднетриасовой эпохе (норийскому ярусу). Именно поэтому необходимо было отобрать наиболее хорошо сохранившиеся ее экземпляры для уточнения видового определения во время камеральной обработки материалов… Здесь в полевых условиях я мог уверенно определить только роды этих морских обитателей, наиболее частыми из которых были Сиренитес (Sirenites), реже — Галобия (Halobia cf. zitteli).

Иногда в этих походах за окаменелостями принимали участие Мария Яковлевна и Дроздов, помогая мне выискивать, укладывать образцы в мешочки и переносить их в палатки для тщательной обработки, окончательного отбора и упаковки.

Степан Степанович с Абдрахимовым занимались дальнейшим благоустройством стана. Они сделали столы, скамьи в палатках и на открытом воздухе, соорудили невдалеке в обрыве печь для выпечки хлеба и погребок для хранения скоропортящихся продуктов — дичи, рыбы, заготовляли сухостойные дрова. К тому же почти каждое утро и вечер они час-полтора уделяли ловле хариусов и ленков в полыньях, правда, последнее занятие не всегда было успешным.

Нередко мы совершали с С. С. Дураковым учебные маршруты, во время которых я обучал его приемам глазомерной съемки, составлению документации опробования, подготавливая к самостоятельной работе производителя поискового отряда. Когда позволяли условия, мы брали пробы из речных наносов. Первые мелкие золотинки обнаружились в пробах из небольшого котлована — природной вымоины, образованной в коренных породах песчано-глинистой толщи на мысу террасы при слиянии рек Большого Мандычана и Бохапчи. Выяснение, откуда, какой рекой принесены в эти места золотинки, пришлось отложить до полного спада воды.

Исследовав все доступные обнажения коренных пород, вытаявших из снега в ближайших окрестностях по Бохапче и Большому Мандычану, мы стали удлинять маршруты, уходя за обнаженные склоны долины Большого Мандычана.

Однако решительное наступление весны все больше затрудняло наши походы. У подножий гор, где скапливались за зиму наносы снега, теперь в этих рыхлых сугробах ноги проваливались выше колена, а порой и глубже. Было очень трудно пробираться, иной раз приходилось пропахивать это месиво снега, помогая руками. Такие походы выматывали за день, и мы на стан едва плелись. Не лучше было продвигаться и у заберегов — лед проламывался, и они часто становились непроходимыми.

Особенно интенсивное таяние началось около двадцатого мая. Мы вынуждены были сократить, а потом и прервать на время всякие походы.

Быстро стаивал снег и на большой равнине нашей террасы. Потекли ручейки, в низинках образовались заливные озерца. По поверхности льда в руслах Бохапчи и Большого Мандычана местами растекалась вода. Ширились и удлинялись проталины вдоль берегов и у порогов. Наледные поля и припаи льда уменьшались, оставались преимущественно у островов, у пологих берегов и кос, где промерзание было, очевидно, глубоким, а течение слабым. Вскоре на всем видимом пространстве река вовсе очистилась ото льда. Подумалось даже, что бурного ледохода вообще не произойдет, постепенно остаточные льды подтаят, и река спокойно снесет их.

Однако вскоре вода начала прибывать, откуда-то сверху приплыли большие льдины, уперлись в камни порога, образовав затор, и остановились, заполнив все русло от берега до берега. Так длилось день-полтора. И вот однажды утром нас внезапно разбудил ни с чем не сравнимый шум и грохот. Он не был похож ни на знакомые нам звуки отдаленной грозы, ни на завывание ураганного ветра в лесу, ни на шум ливневого дождя, бьющего в крышу палатки. Несколько мгновений спросонья мы недоуменно прислушивались к затихающему необычному шуму, стараясь определить, что происходит, пока не осенила догадка: начался ледоход. Мы все выскочили из палаток и побежали к берегу. Долго стояли, содрогаясь от промозглого холода и удивляясь, почему же ничего не происходит. Вода заметно прибывала, постепенно приподнимая лед. Затем снова раздался, но уже не так громко, шум, грохот, и опять все застопорилось.