Эта мысль пришла мне еще при разговоре с сотрудниками ГРБ, а здесь в напряженный момент укрепилась окончательно.

Застывшие было в хмуром напряжении старатели стали негромко переговариваться. Кто-то даже выкрикнул:

— Правильно!

На том и порешили собрание закрыть.

На следующий день начальник погранотряда Вичирко обратился ко мне с просьбой повременить несколько дней с отъездом на Оротукан, чтобы использовать моих оленей для поездки навстречу транспорту с продовольствием. Он сообщил мне доверительно, что у него критическое положение с продовольствием, а солдат без пищи оставлять нельзя. И, улыбнувшись, добавил:

— Хочу реализовать ваше предложение ускоренным способом.

Конечно, для такого дела я не мог отказать его просьбе. В тот же день они выехали.

Наш разговор, состоявшийся вскоре с Н. Ф. Улыбиным и другими сотрудниками конторы, ни к чему реальному не привел. Ни обещаний, ни заверений о включении строительства зимника и организации постоянного транспорта в план текущего года мы так и не сумели добиться. Не помогла поддержка и секретаря партячейки.

А через некоторое время Раковский узнал в плановом отделе, что не только эти позиции не включены в подготовленный план, но и уровень объемов разведки и золотодобычи оставлен почти прежним. Не было составлено и никаких писем по этому поводу в вышестоящие организации. Мы по-молодому горячо возмущались такой бесперспективностью и в конце концов решили направить телеграммы в Инцветмет и Главзолото. Шумилов предложил послать копии в НКВД и РКИ, а Раковский добавил:

— И в Хабаровск в Союззолото надо.

Дня два-три мы составляли общий текст телеграмм, переделывая и сокращая его, чтобы был кратким и убедительным, и послали во все предложенные адреса.

В телеграммах мы сообщали о больших перспективах и возможностях увеличения в ближайшем будущем на Колыме объемов золотодобычи и разведки, что не учитывается Среднеканской приисковой конторой при планировании. Для проверки наших заключений мы просили направить специальную комиссию, в состав которой включить и опытного геолога.

К этому времени прибыл на Среднекан Вознесенский, с которым мы еще раньше договорились, что по окончании предварительного отчета, до выезда на полевые работы, ему полезно ознакомиться с разведочными работами, ведущимися в ГРБ, со старательской добычей золота, для чего ему следует посетить Среднеканские прииски и «Утиный», а также познакомиться с разведкой дайки. Такая же договоренность состоялась с Рабинович и Новиковым, которые раньше не были знакомы с этим видом работ.

Мое пребывание на Среднекане затянулось надолго. В ближайшие дни Вичирко не вернулся. За это время побывали на разведучастке в долине Среднекана, а также на старательских участках. Вместе с сотрудниками ГРБ и Вознесенским 10 февраля снова посетили Едовина. Дни проходили уже в томительном ожидании. Только 18 февраля возвратился наш каюр, возивший Вичирко. И он категорически заявил, что олени устали, похудели, ехать на них сразу нельзя — «могут упасть».

В Оротукан мы выехали только утром 24 февраля.

Отшумел, отошел в прошлое Первомай 1931 года. Закончилась подготовка геологических партий к полевой работе, пришла пора разъезжаться в районы исследований.

Настоящей весны еще не было, только намек на нее, только предчувствие ее скорого прихода по множившимся с каждым днем признакам. Не видно было еще проталин, лишь на открытых участках снег кое-где просел, местами посерел, сделался слегка ноздреватым. У его поверхности образовалась довольно толстая, сантиметров в 4—5, корка, да кое-где обнажились узкие полоски земли. Дни стали ярче, теплее и длиннее. Воздух наполнился влажной свежестью, тонким смолистым ароматом лиственниц и своеобразным горьковатым запахом ив, тополей и тальника.

Откладывать отъезд партий, особенно в отдаленные районы, было рискованно — может захватить в пути распутица, и тогда придется надолго задержаться. Кроме того, в это время заканчивались перевозки грузов из Нагаевской бухты на базу экспедиции. Каюры возвращались домой, и можно было договориться с ними (за дополнительную плату), чтобы они, сделав небольшой крюк, переправили партии в нужный район весновки.

С пятого по десятое мая отбыли с базы все партии — в первую очередь Каузова, Вознесенского и моя, затем Рабинович и Новикова. Казанли с астрономо-геодезической партией выехал дней на пятнадцать раньше.

В эту пору езда была возможна только ночью — с позднего вечера, когда застывал наст, и до позднего утра, когда начинала размягчаться корка от нарастающего солнечного тепла. В другое время олени проваливались глубоко в снег, продавливая наст, следом за ними начинали проваливаться нарты, и тащить их оленям становилось очень трудно. К тому же они могли порезать ноги острыми неровными краями наста и совсем выйти из строя.

Как я уже отметил, одними из первых выехали партии Вознесенского и моя. Мы ехали впереди, прокладывая след по долине Колымы до ее правого притока — Конго, впадающего в нее выше устья Бохапчи. Здесь мы расставались: партия Вознесенского должна была двигаться выше по Колыме, моя — свернуть в долину Конго. Свернуть сразу в Бохапчу и продвигаться по ней до места каюр опасался из-за промоин близ порогов и у ее устья. Впрочем, оба пути по расстоянию мало отличались.

Наша поездка не обошлась без приключений. Проехав вдоль левого берега Колымы, где снежный покров был ровнее, до места впадения Бохапчи, где долина Колымы несколько расширена, мы увидели разлившуюся почти от берега до берега по поверхности льда воду. Это наледное озеро тянулось на порядочное расстояние и вверх по Колыме. Наш, каюр Семен Слепцов остановил оленей и долго внимательно, всматривался в противоположный берег, выбирая направление перехода. Оказалось, что именно в этом месте мы должны были перебраться на правый берег Колымы. Объехать разлившуюся воду выше по долине не позволяла крутизна, обрывистого берега и торосистый лед.

Страшновато было решиться переехать более чем стометровую ширину этой наледи. Не хотелось мочить груз и ноги в ледяной воде, пугала и возможность провалиться глубоко, если наледь многослойная, разделенная ледяными перемычками. Еще опасней, если вода размыла лед в какой-то части ложа реки, тогда можно легко его проломить и погрузиться в подледную воду. В этом случае и люди, и олени обречены на гибель. И все же другого выхода не оставалось.

Каюр — эвен по национальности — знал несколько фраз и отдельных слов на русском языке и немногим больше — на якутском. Я знал еще меньше слов на эвенском языке и немногим более — на якутском. Пользуясь этим словарным запасом, а также жестами и рисунками на снегу, он сумел объяснить мне, что здесь пересекает реку, под углом с берега на берег, подводная коса — шивера, на которой глубина небольшая. Именно в этом месте якуты и эвены переправляют летом лошадей вброд. Затем каюр подошел к нарте, быстро разулся, снял дошку, укрепил все это повыше над грузом, нам скомандовал сесть на нарту, а сам ринулся босиком в ледяную воду, с усилием затаскивая за собой упирающихся оленей.

Мы медленно приближались к середине обширного водного пространства, глубина все возрастала: настил на нартах уже был покрыт водой на десять—двенадцать сантиметров. За нартами, как за идущим по реке катером, расходилась валами вода. Нам пришлось встать и балансировать телом, расставив широко ноги, чтобы не свалиться с нарт. Мы испытывали чувство неловкости и даже стыда перед каюром — мы едем, а он почти по колени идет в ледяной воде.

К счастью, глубина постепенно начала убывать, олени пошли увереннее, быстрее и вскоре вслед за каюром выбрались на отлогий берег. Семен быстро выпряг и отпустил оленей, расстелил на нарте постель, обтер мехом шапки ноги и, улегшись на шкуры, ими же укрылся, положив сверху еще и дошку. Все это он продела молча, не обращая на нас никакого внимания, словно не видя никого. Тело его сотрясала мелкая дрожь, глаза запали, блеск их померк, на лице сквозь природный загар проступила бледность, посинели и подергивались губы, только ноги оставались багрово-красными.