И, пожелав друг другу доброго сна, мы разошлись по палаткам.

В последующие дни перед поездкой к верховьям Бохапчи мы исследовали ее правые притоки, начиная с ближайшей речки, устье которой находилось почти против нашего стана, а верховья граничили с бассейном реки Асан — правым притоком реки Малтан. Исследование реки Асан производила партия Даниила Аркадьевича Каузова.

Уровень воды в реках к этому времени заметно снизился, затопленные низкие берега, косы и островки обнажились — возможность шлихового опробования улучшилась. Зато кончилась благодатная весенняя пора без гнуса. В маршрутах, особенно в пасмурные дни, докучали появившиеся в изобилии комары, а в жаркое время — оводы. Невозможно было избавиться от огромных их скоплений, непрерывно мельтешащих вокруг, покрывающих серой массой одежду, пытающихся найти лазейки в наглухо застегнутой куртке, накомарнике, перчатках и ухитрявшихся уколоть хоботком сквозь прильнувшую к телу ткань. Отставали они только в жаркие часы дня, вынужденные искать тень под листочками травы и кустарников. Лишь тогда можно было с облегчением откинуть с лица накомарник, распахнуть куртку, расстегнуть ворот рубашки и вдохнуть свежий воздух полной грудью. От оводов же больше доставалось лошадям и оленям, глаза, губы, живот которых они буквально облепляли, заставляя бедных животных мотать головой, отмахиваться хвостом, тереться ртом о шею и даже ногами смахивать насекомых с живота. Изъеденные веки, губы у них опухали, покрывались ранками. Спасением для нас и для животных мог служить густой дым от дымокуров или ветер да прохладные ночи. Но все последнее время стояла ясная безветренная погода с жаркими солнечными днями.

…Предстоящее опробование намеченных рек уже заранее не предвещало надежных успехов. При предварительном осмотре с возвышенных гор отчетливо просматривались склоны их долин, залесенных и задернованных, лишь в немногих участках темнели осыпи глинистых сланцев. Плоские вершины водоразделов были покрыты зарослями стланика и редкими деревьями лиственниц.

…В это утро чистое небо сулило жаркий день, и мы с Дураковым надеялись, переправляясь на двухместной долбленой лодочке Амосовых на правый берег, что комары нам долго надоедать не будут. Широкую плоскую долину в нижней части реки мы решили опробовать напоследок. Сначала прошли по левому склону долины, ближе к ее верховьям, чтобы предварительно, по возможности, выяснить геологическое строение окружающей долину территории. Этот склон на отдельных участках, свободных от растительности, был покрыт щебнем глинистых сланцев, среди обломков которых мы старались найти содержащие окаменелую фауну или флору, а также тщательно высматривали, нет ли обломков кварца с оруденением. К огорчению, ни тех, ни других найти не удалось. Пройдя около десяти километров по водораздельным вершинам, где Степан Степанович, практикуясь под моим наблюдением, вел глазомерную съемку и вносил записи в свою книжку, мы спустились в долину. Возвращаясь к устью, часто брали пробы с кос, в русле и в закопушках на пойменной террасе. Повсюду в них отсутствовали даже тонкие чешуйки золотинок. И хотя становилось все яснее, что в низовьях долины еще меньше шансов для обнаружения проб с содержанием золотинок, прекратить опробование мы не могли — не позволяло чувство долга. Так, с частыми остановками мы продвинулись вниз по долине.

Тем временем солнце поднялось к зениту, наступила жара. Исчезли комары. Работать стало легче, и все-таки нас разморило и сильно мучила жажда. Как обычно в маршрутах, особенно по пересеченной местности, в соответствии с рекомендациями курса «Полевой геологии», мы не пили воды в течение всего рабочего времени. Уже и по собственному опыту мы знали, что утоление жажды приносит облегчение на очень короткое время, после которого происходит обильное потовыделение, и жажда возникает с новой силой. Если продолжать ее постоянно утолять, быстрее наступает утомление из-за излишней нагрузки сердцу, что, в конечном итоге, приводит к его преждевременному заболеванию. Несмотря на то, что в маршрутах мы не подкреплялись едой, по возвращении на стан не ощущали голода, а только жажду. В начальный период в геологопоисковых партиях даже установилась практика — по возвращении набрасываться на чай. Но после того, как выпивали по две кружки сладкого чая с галетами, аппетит долго не появлялся, и обед-ужин откладывался на порядочное время. Хотя мы сознавали и даже чувствовали ненормальность такого режима, однако нескоро нашли нужным его изменить. Лишь к концу первого сезона полевых работ я ввел другой распорядок, заключающийся в следующем. Вернувшись из длительного похода, каждый из нас выполнял отведенную ему часть работы. Кто-то разжигал костер, заготавливал дрова, расставлял и затапливал железную печку. Дежурный по кухне ставил на нее кастрюлю для варки супа (обычно с макаронами или лапшой и мясными консервами), какое-то жаркое и компот из сухих фруктов. Над костром водружался большой чайник. Приставленный к лошадям в качестве конюха (после общего участия в развьючивании их) расседлывал, разнуздывал их перед водопоем на пастбище. Кто-то в это время заготавливал шесты для палатки, расставлял ее и устилал в случае надобности пол ветками, чаще лапником лиственниц или (если был поблизости) лапником стланика. Подтаскивали спальные мешки к палатке, вынимали из них чистую робу и тапочки, брали полотенце, мыло и шли к воде. Обмывались в речке, ручье независимо от температуры воды, даже если она текла из-под наледи. После «ритуала» купания каждый одевался в чистую робу и приступал к позднему обеду и только по окончании его — к чаю или остуженному в ручье компоту.

…На этот раз, учитывая оставшуюся малую часть работы и сравнительно раннее возвращение на стан, мы поддались слабости. Решили не только передохнуть, но умыться и напиться холодной чистой водой из речки.

После этого, выбрав сухой, слегка покрытый травкой бугорок, мы прилегли рядом с высокой, с мощным стволом и кроной лиственницей. Освежившись водой, несколько расслабившись, вольготно вытянулись, отдыхая в ажурной тени лиственницы. Наблюдали за жучками, ползающими в траве, за бабочками, перепархивающими с растения на растение, за зигзагами полета стрекоз…

Степан Степанович вспоминал вслух, как мальчишкой со своими сверстниками собирали яйца чаек, диких уток, куликов, пекли их в золе костра и лакомились. Потом наше внимание привлекла пара прилетевших куличков, опустившихся поблизости. Один из них почти тут же перелетел на кромку берега и, шагая по ней, что-то выискивал. Вскоре перелетел и присоединился к нему второй куличок.

— Значит, самка припоздала и еще несется. Снесла яичко и перелетела. Если бы высиживала, оставалась бы на месте, — рассуждал Степан Степанович.

Меня заинтересовало, неужели они свили гнездо на открытой галечной косе в редких кустиках травы. Подойдя к месту, откуда вылетел куличок, и внимательно присмотревшись, я действительно увидел среди гальки устланную сухой травкой ямку с шестью в крапинках яичками, чуть прикрытыми резными листочками невысокого кустика. Увидев, что я рассматриваю гнездо, подошел Степан Степанович. Посмотрев внимательно, сказал:

— Вот даже такие мы собирали и пекли.

— Так ведь маленькие, и есть нечего, — удивился я.

— Утиные-то нам было не под силу найти и достать. Их собирали, когда уже повзрослей стали. А этих насобираем штук по пять, а то и побольше, испечем и едим.

Почему-то и мне очень захотелось вспомнить вкус печеного яйца.

— Давай возьмем по одному, я хоть попробую,— неуверенно обратился я к Степану Степановичу.

— По одному даже не распробуете…

— Нет, целиком гнездо разорять нельзя.— И, взяв два яйца, мы направились к бугорку. Присыпали яички песком, над ним разложили костерок из тонких сухих веточек и, подождав, пока яйца запекутся, очистили и съели. Действительно, ощутить, что съел яйцо и почувствовать его вкус, было трудно. Мне стало даже как-то неловко за свой порыв.