Они держались просто, непринужденно, без какого-либо подобострастия или высокомерия, хотя и с некоторым достоинством. Узкие восточного типа глаза внимательно присматривались к нам, но без настороженности, пожалуй, даже с заинтересованностью. Насытившись, набив неторопливо самодельные трубки с прямым мундштуком, они с явным наслаждением закурили от уголька костра.

Теперь, исполнив обычай, старший эвен начал деловой разговор. Он довольно сносно изъяснялся по-русски, а когда не хватало запаса русских слов, помогал жестами, сопровождая их эвенскими и якутскими словами. Младший, как и мы, очень внимательно слушал, но опять же по традиции, не вступал в разговор, пока не закончил старший. В разговоре все сводилось к предложению произвести обмен лошади. Им очень понравилась наша буланая кобылка. Действительно, окраска ее отличалась оттенком редкостного цвета — терракоты. Ровная по всему телу, она выгодно оттенялась пышными черного цвета гривой и хвостом. А для эвенов такая окраска была просто невиданной, ибо почти все лошади здесь имели белую окраску. К тому же она была выше, стройнее местных лошадей, а самое главное — отличалась очень спокойным нравом и была настолько ручной, что паслась поблизости и приходила по первому зову, позволяя спокойно надеть узду, оседлать и завьючить ее. Постепенно она стала вожаком для наших лошадей: глядя на нее, они тоже перестали разбредаться в поисках лучших пастбищ или спасаясь от гнуса. Это было очень ценно для нас — не приходилось в случае переездов тратить время на их поиски.

Все это было необычным для эвенов, а главное, их так поразила окраска, что они решили обменяться с нами на любую из их лошадей по нашему выбору. Им хотелось получить от Зорьки — так звали нашу буланку — потомство такой же окраски и такого же спокойного нрава.

Я вынужден был несколько разочаровать их, сказав, что обмен может состояться только после окончания работы экспедиции. Договорились, что они приедут в конце сентября на базу экспедиции и там произведут обмен или купят эту лошадь. Я спросил эвена:

— А ты знаешь, где наша база?

Он уверенно ответил:

— Оротукан.

— А когда вы увидели наших лошадей? Их ведь только на днях пригнали?

Он объяснил примерно так. В тот день, когда вели сюда всех лошадей, семья эвенов перекочевывала на новую стоянку, выше по долине Бохапчи,— вот тогда они и приметили эту лошадку. И, помолчав немного, добавил, что они с сыном уже приходили сюда, но никого из нас не было в палатке. Дмитрий Амосов сказал им, что мы уходим рано в горы, а возвращаемся вечером. Вот потому они и пришли сегодня так поздно.

Я поспешил обратиться к ним со своей просьбой: рассказать нам, далеко ли отсюда до верховьев Бохапчи, какие речки впадают в нее, как они называются по-эвенски. Объяснил также, что мы собираемся туда поехать и не может ли кто-нибудь из них быть проводником до верховьев. Когда после неоднократных объяснений эвен понял, о чем я прошу, то в ответ сказал, что через шесть солнц — то есть дней (при этом показал шесть пальцев) — они поедут туда на лошадях. Там у них пасется стадо оленей у большой наледи — Улахан Тарын, в самых верховьях Бохапчи: им нужно проведать пастухов и оленей. И он предложил поехать с ними. Стоять они будут в десяти верстах — кёс. Подъехать нужно пораньше утром.

Убедившись, что мы все поняли, старик-эвен поспешно начал прощаться, приговаривая, что совсем темно. После он решительно и бесшумно шагнул в направлении тропки вдоль берега. Молодой эвен, повторив за ним порядок прощания, также бесшумно направился вслед за старшим. Ушли они действительно поздно — близко к полуночи. Было уже темно и прохладно. Дроздов быстро подкинул сухих веток в костер, потрескивая, они вспыхнули ярким пламенем, освещая ближайшие стволы деревьев у тропки. Только раз мелькнули спины наших ночных гостей и скрылись за стволами лиственниц. Еще несколько мгновений мы смотрели им вслед, прислушиваясь, но никто не уловил ни малейшего звука.

Заглянув в первый из оставленных ими мешков, я застыл в крайнем изумлении. В нем оказались кости от оленьих ног — чисто отмытые, без единого клочка мяса и хряща, все, как на подбор, одинакового размера. «Какой странный подарок»,— подумалось мне. Несколько секунд я продолжал смотреть на него, недоумевая. Остальные молча следили за мной, ожидая объяснения. Я заглянул в другой мешок и невольно рассмеялся. Сразу осенившая догадка объяснила недоразумение. В мешке лежали чуть пахнувшие дымом оленьи языки. Мгновенно вспомнилось: ведь лучшее лакомство эвенов при убое оленей — языки, печень и костный мозг. Печень и костный мозг они нередко едят прямо сырыми. Кости, лишь слегка подогрев над костром, разбивают и с наслаждением высасывают мозг, запивая свежей кровью, которую собирают в сосуды. Заготовленные впрок языки и кости они слегка подкаливают над костром, чтобы запах дыма отгонял мух и предохранял от порчи.

Я посмотрел на всех и, видя их нетерпение, торжественно произнес:

— Ну, товарищи, мы получили необыкновенный подарок. В мешках лучшие лакомства местных жителей. Теперь будем разнообразить обеды наваристым бульоном с костным мозгом и лакомиться отваренными языками. Только для сохранности нужно все это сразу положить в погребок.

Погребок наш представлял собой ямку, вырытую в вечной мерзлоте близ дерева, дающего тень, и тщательно прикрытую сверху мхом и грудой веток, предохраняющих от прогревания солнцем.

— Степан Степанович,— обратился я к Дуракову.— Может быть, перед отъездом укрепить погребок бревнами, чтоб не разграбили его собаки. Кстати, давайте напомним Амосовым, чтобы привязали собак и не отпускали до нашего возвращения, а то, чего доброго, оставят нас без этих лакомств.

— Пожалуй, надо для верности. Мы с ребятами мигом соорудим это. Тут всего-то и надо связать пять-шесть метровых чурок. А перед уходом предупредим Амосовых.

Мысль об этом пришла мне при виде подошедшей собаки Степана Степановича — Демки. Его мы кормили регулярно и потому надеялись, что не будет блудить. А две собаки Амосовых с наступлением лета не кормились хозяевами, питались, чем придется, и однажды пытались разрыть наш погребок.

Тем временем все поочередно заглянули в мешки. Прямолинейный и простоватый Дроздов, осваивающий походную жизнь в тайге впервые, удивился вслух:

— Ну языки еще понятно, а про голые кости, если бы не сказали, никак бы не подумал, что тоже для еды. Надо же, как ловко придумали!

— Поживешь побольше в тайге, не то еще увидишь. Это тебе не деревня на материке, — усмехнувшись, поддел его беззлобно обычно отмалчивающийся Абдрахимов, побывавший до экспедиции на приисках и считавший себя достаточно опытным таежником.

Еще некоторое время мы продолжали обсуждать приход эвенов и предстоящую поездку с ними — опытными попутчиками — к верховьям Бохапчи. Изумляла их способность подходить настолько бесшумно, что не только мы, но даже рядом дремавшая собака не почуяла их и неуверенно взлаяла, лишь когда услышала голос эвена.

— Словно из-под земли выросли. Я даже вздрогнул от неожиданности, когда спросили, где начальник, — признался Дроздов. — А когда уходили, нарочно прислушивался и ничего не услышал. Опять как сквозь землю провалились.

— С юности их приучают на охоте, чтобы не задеть, не наступить на ветку, подкрадываясь к сохатому, к дикому оленю, белке, а когда подрастут — и к медведю. Охота их кормит, — вступил в разговор Степан Степанович.— А обратили внимание, в какой легкой, мягкой обуви и одежде они были. Цвет незаметный в лесу и обувь неслышная.

— Вот что, товарищи, нужно нам перед отъездом приготовить им ответный подарок,— напомнил я. — В первую очередь, байховый чай (эвены в отличие от якутов предпочитают его кирпичному). И, конечно, листовой табак (мы имели его как обменный фонд и плату за услуги — деньги эвены отказывались брать, на них негде и нечего было купить). Ну и что-то из продовольствия. А теперь давайте спать. Завтра нам со Степаном Степановичем предстоит поход. А вам нужно привести в порядок образцы, починить одежду, обувь и сбрую. Через пять дней отправимся в далекую поездку к верховьям Бохапчи. Все должно быть в полном порядке.