Поняв брезгливость или религиозный предрассудок углежогов, я насыпал им ягод, старик, поклонившись, взял, и они принялись ее есть.

Мы с большим аппетитом съели кедровок и белку. Мясо белки я ел впервые, а кедровок приходилось несколько раз и раньше. Темноватое мясо кедровок, похожее на куриное, слегка припахивало кедровыми орешками. Раковскому же был хорошо знаком и вкус беличьего мяса. В декабре 1928 года оно было единственной пищей первого отряда Первой Колымской геологоразведочной экспедиции и спасло их от голода.

Съев быстро ягоду, старик вернул миску, еще раз напомнил Раковскому о своей просьбе, и, простившись, они скрылись в лесу.

…Чуть забрезжил рассвет, и мы принялись поспешно одеваться и седлать лошадей. Наш дальнейший путь проходил также по бездорожью то верхом на лошадях, то пешком. Во второй половине третьего дня (после выезда с устья Среднекана) мы расстались. Раковский с Пакуловым свернули вправо — в приток Оротукана (тогда еще с неизвестным нам названием), я же продолжал двигаться вниз по долине Оротукана и прибыл в поселок, когда уже окна светились огнями.

…Дома меня ждала новость. Радостная от встречи Мария Яковлевна представила мне прибывших к нам на базу первых сотрудников ГГРУ: ими оказались геолог Елена Анатольевна Нечаева и ее коллектор Наталья Николаевна Билибина. Елену Анатольевну я видел впервые, а с Натальей Николаевной — дочерью профессора Горного института Николая Ильича Трушкова и сестрой Юрия Николаевича Трушкова (с которым два года мы работали совместно в Алданской экспедиции Геолкома и много лет — в Геологоразведочном управлении Дальстроя) мы были знакомы.

Обе они — и начальник, и коллектор — пышноволосые блондинки с серо-голубыми глазами, жизнерадостно настроенные, нетерпеливо рвались к деятельности. Для них все было ново. И пусть они прибыли осваивать суровый Север вместе с мужьями, но все же в числе первых, тогда еще немногих женщин.

Юрий Александрович в коротенькой записке, переданной с Натальей Николаевной, просил меня помочь с организацией партии Нечаевой — выделить все необходимое, проинструктировать, определить для них не очень отдаленный район, где бы они могли поработать до осени, не дублируя наши партии. Сообщал также, что недели через две отправляется сплавом на Среднекан, по пути остановится у нас на базе, чтобы познакомиться с результатами работы экспедиции.

Прочитав записку, я сказал женщинам, что все, о чем просит Юрий Александрович, я постараюсь выполнить. Единственно, может произойти задержка из-за прораба-поисковика. Наш прораб С. С. Дураков уехал и вернется лишь через несколько дней, другие еще не прибыли с полевых работ. И тут они обе враз сообщили, что им предложил свою помощь Иннокентий Иванович Галченко, тем более что ему самому нужно побывать в этих районах, поговорить об организации разведки зимой.

— Считайте, что вам повезло,— сказал я женщинам.— Галченко один из самых опытных и грамотных прорабов- поисковиков. Он познакомит вас с методикой поисков, при желании научит промывать пробы на лотке и, конечно, поможет с организацией партии, составлением заявок для получения снаряжения и продуктов.

Далее я посоветовал им, не теряя времени, завтра с утра начать подготовку к работе в одном из ближайших к нам районов — бассейне речки Медвежьей.

— Он был бегло исследован в прошлом году партией Вознесенского. Наступившие осенние дожди не позволили сделать это детальнее, но в нескольких пробах им были обнаружены мелкие золотинки.

Утро было особенно прохладным. За ночь трава покрылась тонким слоем инея, земля на прогалинах — изморозью. Над рекой навис туман. Вот и наступает осень, подумалось мне. Скоро все мы покинем эти обжитые места, вернемся в Ленинград и приступим к окончательной обработке собранных материалов, напишем геологические отчеты, составим сводные карты, а через год — снова сюда или в другие неосвоенные районы.

В этот день мы с Горанским занимались хозяйственными делами, связанными с ликвидацией базы, подготовкой сдачи снаряжения и остатков продовольствия, а также определением очередности отправки сотрудников экспедиции.

За время моего отсутствия на Оротуканскую базу возвратились партии Вознесенского, Каузова, и из-за опасения застрять до осеннего бездорожья они вместе с Новиковым на лошадях, работавших у них в партиях, уехали в бухту Нагаева. Леня Петренко рассчитался и направился устраиваться на работу в ГРБ приискового управления. Уезжать с Колымы ему не хотелось. Работа в поисковых партиях и на разведке оказалась ему по душе, и он решил освоить новую профессию.

Я уже упоминал раньше, что Петренко работал на одном из ленинградских заводов учеником слесаря, и Вознесенский оттуда взял его с собой в партию. Он был самым молодым рабочим в экспедиции, обладал жизнерадостным общительным характером, сохранил еще немало мальчишеского задора. Все мы относились к нему доброжелательно и старались помочь освоить специальность поисковика, промывальщика, а в будущем — прораба поисковых и разведочных работ. За лето он научился промывать шлиховые пробы на лотке, приобрел некоторые навыки обращения с горным компасом и ведения глазомерной съемки. Он успешно произвел опробование нижних участков левых притоков Колымы, первым установив золотоносность ручья Спокойного, низовьев Дебина и его правого притока. К сожалению, Петренко не достиг всего задуманного: года через четыре он погиб в автомобильной аварии.

Ф. К. Рабинович с сотрудниками, выезжавшими в Ленинград, по договоренности могла поехать в бухту Нагаева непосредственно с места работы ее партии. Начальник рудноразведочной Среднеканской партии Едовин после передачи разведки, материалов и снаряжения в ГРБ приискового управления в сентябре мог тоже выехать самостоятельно в бухту Нагаева с одним из возвращающихся туда конных транспортов.

Кроме хозяйственных дел по ликвидации экспедиции я приступил к подготовке материалов для ознакомления Билибина и к подсчету разведанных запасов россыпи в долине Бючаннаха. Это был мой первый самостоятельный подсчет запасов. Выполнил я его в двух вариантах по методике, которую рекомендовал профессор Ленинградского горного института Б. И. Бокий.

Небольшое разнообразие в эти занятия внесла поездка на лодке к устью речки Медвежьей. Накануне выезда к месту работы Нечаева с Галченко обратились ко мне с просьбой проводить их на лодке к устью этой речки. Они не знали, которая из трех близких речек, впадающих в Колыму, Медвежья. Карты, составленные Вознесенским, были заперты во вьючном ящике — своеобразном сейфе, отданном на хранение Горанскому. К тому же на базе в эти дни не оказалось ни одного рабочего, которые вели там разведку. Кроме того, несколько смущаясь, Нечаева попросила меня проверить ее замеры и описание обнажения коренных пород, признавшись, что ей не приходилось встречаться с однообразной толщей глинистых сланцев, смятых в такие крутые складки, и потому трудно разобраться в их строении. Она хотела также познакомиться с отпечатками триасовых раковин в натуре. И мы занялись этим близ устья Медвежьей. Нечаева произвела замеру простирания и углов падения крутой складки на прекрасном обнажении высокой террасы Колымы, почти самостоятельно сделала зарисовку, правда, обнаружить отпечатки раковин как в коренном обнажении, так и в осыпи обломков сланцев у подножия террасы, к сожалению, не удалось. Но Нечаева обрадовалась правильности своих действий, и мне было приятно, что помог утвердиться ей в этом…

С каждым днем все явственней становились признаки надвигающейся осени. Все чаще изморозь покрывала траву пушистым инеем. Расширялись ржавые пятна жухнувшей травы, ярче выделялись кустики с покрасневшими листьями, желтела и осыпалась хвоя с лиственниц. С детства меня привлекала эта пора золотой осени. Очевидно, потому, что в ней радовало все последнее, с чем жаль расставаться. Кратковременность последних солнечных, еще теплых и безветренных дней, яркость и причудливая пестрота в окраске лесов, золотисто-желтые от созревших колосьев поля, еще не почерневшие от пахоты, ярко-зеленые полосы озимых, дозревающие яблоки в садах, не отлетевшие к югу птицы, озабоченно гудящие в последних цветах шмели и пчелы, свежий, насыщенный настоем лесных и луговых запахов бодрящий воздух, который невольно вдыхаешь глубоко, словно стремишься надолго запомнить его аромат. Ощущение всего этого создавало какую-то праздничную приподнятость настроения. Было привольно, радостно, хотя и немного грустно.