Оказалось, что Раковскому вместе с Пакуловым необходимо ехать на Утиную, и он предложил выехать завтра вместе с ними.
— Путь займет два с половиной—три дня, — стал объяснять Раковский. — Поведу вас через водораздел с рекой Безымянной. Перевалим в Оротукан, а там спустимся ближе к низовьям и по правому притоку перейдем в Утиную. От устья этого притока придется вам идти одному — там уже недалеко до базы. Заночуем в пути раза два. Подниматься же по Колыме гораздо хуже и дальше.
Меня это вполне устраивало. Мы оформили передачу лодки в ГРБ, поговорили еще о делах и пораньше разошлись спать.
На следующий день нам удалось выехать только около полудня. Подъем на водораздел был не очень крут, и мы ехали, почти не слезая с лошадей. Раковский довольно долго вел нас по изгибам водораздела, ориентируясь по каким-то ему одному известным приметам. Они с рабочим Алехиным прошли впервые этим путем зимой на Утинский прииск. Ночь провели у костра. Сидя на утоптанном снегу, чуть прикрытом ветками, они дремали, часто поворачиваясь к огню то лицом, то спиной. К нам в дом на Оротуканскую базу они буквально ввалились к концу зимнего дня озябшие, заснеженные с головы до ног.
Теперь, пристально всматриваясь, он старался узнать наиболее броские зимние приметы в сильно изменившемся летнем ландшафте. К вечеру мы вышли на ложбинку перед спуском в приток Оротукана. Среди редких высоких лиственниц на ней сохранилась довольно свежая трава. Опасаясь, что в верхней части долины, по которой мы должны спускаться, может совсем не оказаться корма и лошади останутся голодными, Раковский предложил здесь остановиться на ночевку. Мы отпустили лошадей пастись. Сами тоже решили перекусить. С собой у нас было три буханки хлеба, две банки лососевых консервов, чай, сахар. Вскоре лошади приблизились на запах нарезанного хлеба, обступили нас, протягивая шеи, пытались даже залезть в седельную сумку за караваем. Ни крики, ни взмахи рук их не пугали. Сергей не вытерпел, вскочил и прогнал их дальше. Постояв немного, лошади снова приблизились, пофыркивая, втягивая расширенными ноздрями хлебный запах. Опасаясь, что лошади утащат хлеб, а нам еще почти двое суток добираться, Раковский предложил подвесить сумку высоко на дерево. Пакулов решительно заверил, что не надо этого делать — он сбережет сумку с хлебом. Раковский согласился и успокоился. Мы быстро соорудили немудреную постель из веток стланика, вместо подушек подложили под головы седла, а Пакулов, как и обещал,— сумку с хлебом и полупустой рюкзак. Лошадей мы прогнали в конец полянки, где они принялись щипать траву.
Некоторое время мы с Сергеем еще посидели у костра, поговорили о скором приезде Юрия Билибина с несколькими геологами, порадовались, что исследования пойдут широким планом и волей-неволей начнут увеличиваться объемы разведки, а за ней неизбежно должна расти и добыча.
Пакулов безмятежно спал и даже не шелохнулся, когда мы осторожно устраивались по обе стороны от него. Заснув следом за Раковским, я проспал спокойно до рассвета. И вдруг проснулся внезапно от какого-то необычного звука, раздавшегося где-то за изголовьем. Мгновенно приподнявшись, я увидел следующую картину. Одна из лошадей тянула по земле захваченную зубами сумку, извлеченную из-под изголовья Пакулова. Хлеб выпал, и две другие лошади торопливо жевали буханки. Я бросился к ним, громко крича, но, ухватив буханки зубами, они быстро отбежали подальше и продолжали доедать хлеб. Раковский тоже вскочил и кинулся догонять их, но безуспешно. Мы возвратились ни с чем. Пакулов растерянно и смущенно смотрел на растрепанную сумку с крошками хлеба. Подходя, Раковский посмотрел на него сурово, но ничего не сказал, затем также молча поставил чайник с остатками кипятка на угли костра. На оставшиеся два дня пути у нас сохранилась только одна маленькая банка рыбных консервов.
Наскоро выпив пустой чай (сахар был тоже рассыпан лошадьми), мы торопливо поехали дальше. Вскоре спустились к руслу ручья. Лошадям стало труднее идти — верховья долины были довольно каменисты. После полудня мы ненадолго остановились, чтобы съесть банку консервов и напоить лошадей. Незадолго перед сумерками, выйдя на террасу в долине Оротукана, стали высматривать заросли голубичника. Наконец увидели в разреженном лесу полянку. Быстро привязав лошадей, направились с кружками к кустарникам. Сизовато-синие ягоды в изобилии покрывали кустики высотой до колена. Листья частично осыпались, начинали уже осыпаться и спелые ягоды. Забравшись в кустарник, мы принялись собирать ягоды горстями, торопливо набивать ими рот и, раздавливая их зубами, жадно глотали приятный на вкус кисло-сладкий сок. Утолив жажду и притупив ощущение голода, мы принялись более спокойно собирать ягоду в кружки и ссыпать в прихваченную Раковским миску. В несколько минут она была наполнена. Тогда был принесен лоток и сложенный брезент и на него начали ссыпать собранные ягоды. Скоро их образовалась порядочная кучка, и мы закончили сбор. Расседлали лошадей и отвели их к краю полянки, где трава была посочнее. Когда лошади, азартно щипавшие траву, приблизились к склону высокой древней террасы, послышался крик кедровки, его подхватила вторая. Раковский предложил мне свое ружье, надеясь, что удастся подстрелить несколько кедровок на ужин, объяснив, что он хуже стреляет влет, чем я, а патронов маловато.
Поднявшись на террасу, откуда слышался скрипучий крик кедровок, я спугнул и успел пристрелить одну из них. От выстрела из кустов выпорхнуло еще несколько. Больше в ближайшей окрестности их не оказалось. Пересвистывались только встревоженные бурундуки, безобидные мелкие зверьки, которые, как и кедровки, собирали урожай орешков и прятали их в дуплах или ямках на зиму. Пришлось пройти дальше, прежде чем убил еще двух кедровок. И больше, сколько ни проверял я заросли стланика, не вылетело ни одной птицы. По пути пристрелил еще белку. Это была первая убитая мной за три года белка — до этого я их жалел, не стрелял.
Возвращаясь обратно, еще издали рядом с костром я увидел, кроме Раковского и Пакулова, еще двух людей. Они о чем-то разговаривали, но услышав мое приближение, смолкли. Затем Раковский, не мешкая, передал кедровок Пакулову со словами:
— За то, что проспал хлеб, тебе щипать и потрошить птиц. А я займусь белкой.
Незнакомцы все это время сидели молча. Старший из них со значительной проседью в длинных волосах и в отросшей бороде казался очень пожилым. Это впечатление усиливалось от морщин на исхудалом лице, особенно вокруг глаз и на лбу. Он сидел сгорбленно на краешке брезента, вертя в руках веточку и изредка бросая на меня взгляд выцветших серых глаз. Рядом с ним в застывшей позе смиренно сидел сильно исхудавший мальчик, по виду лет двенадцати — четырнадцати. Оба они были настолько низкорослы, что по сравнению с нами, пожалуй, могли бы показаться карликами.
Я спросил, откуда и куда они идут. Старший рассказал, что он «углежог». Его направили с Утинского прииска нажечь древесных углей для кузницы и дали ему мальчика в помощь. Вот уже почти два месяца они заготавливают уголь — нажгли большие кучи. За это время только раз подвезли им еду, и они давно уж живут впроголодь.
— Когда услыхали выстрелы, подумали, что привезли нам харчи,— говорил он.— Заплутали и стреляют, чтоб мы вышли к ним. А вот вышло, что это вы. Живем мы тут недалече, в землянке. Просили вот вашего чернявого,— кивнул он в сторону Раковского,— чтоб наказал начальству на прииске срочно доставить нам продукты и уголь принять. Может, хватит его заготавливать.
Мальчик все это время сидел молча, в той же позе и изредка равнодушно смотрел на меня.
От костра начал распространяться дразнящий запах. Наконец Раковский разложил мясо на брезент и приступил к дележке. Оба углежога тут же встали и деликатно сели в сторонке. От приглашения поесть вместе с нами они отказались. Когда же мы стали настаивать, старший объяснил, что им белку есть грешно — она похожа на крысу. Тогда Раковский предложил кедровку, но старик ответил, что все равно грешно — они варились вместе.
