И вот мы снова в пути. По-прежнему плоская широкая пойма, разлившаяся по ней рукавами река. Противоположный склон долины далеко закрыт прибрежной полосой тополей и ив. Берег, вдоль которого мы движемся, задернован, неровно зарос кустами тальника и редкими деревьями тех же ив и тополей. Нигде нет участочков с обнаженными коренными породами или хотя бы их осыпями. Кончается утренняя благодатная пора без нудного надоедания насекомых, особенно досаждавших лошадям. Идем торопливо до позднего вечера, с коротким перерывом на обед и подкормку лошадей.

Довольно рано на следующий день мы прибыли в долину Колымы, по ней прошли несколько вниз и остановились на берегу протяженного озера — старицы, на противоположной стороне которого вдоль камышей плавали стайки уток.

Мне удалось подстрелить трех уток. Только сели пить чай, как подошли два пожилых якута. Они приняли выстрелы за сигнал своих родичей, вернувшихся с охоты. Мы пригласили их позавтракать вместе с нами. От них узнали, что партия Вознесенского, как проехала весной на оленях вверх, больше сюда не возвращалась. Сами они живут почти напротив — на том берегу, а устье Эльгеньи немного ниже по Колыме. Они охотно перевезли нас в несколько приемов на своих легких челноках, пригласили к себе в хижины — их было тогда только две. Мы посидели у них немного и направились к Эльгенье.

Нас встретило мрачноватое темное ущелье ее низовья — здесь русло было врезано в высокую террасу Колымы. Степан Степанович приступил к опробованию наносов, увидел следы проб, взятых партией Вознесенского, и затеску на дереве, извещавшую об их посещении. Я исследовал обрывистый высокий правый берег с обнаженными глинистыми сланцами. Обнаружил прослой конгломерата, совершенно аналогичный бохапчинскому, с той же фауной в гальке, в цементе и в самих сланцах, выше и ниже его. Собрав порядочное количество образцов, мы прошли дальше вверх по речке и, встретив мощные ледниковые отложения (по-видимому, одну из конечных морен), вернулись к якутским хижинам. Здесь, в более верхнем участке долины Эльгеньи, следов партии Вознесенского мы не нашли. Решив, что они отложили исследование этой долины напоследок, по возвращении, оставили в устьевой части вбитый колышек с надписью, что мы были здесь. Взятые пробы содержали довольно обильные чешуйки и мелкие зерна золотинок.

Поблагодарив якутов за приглашение заночевать у них, мы перебрались обратно на правый берег и, пройдя небольшое расстояние, остановились на ночлег, чтобы не пропустить тропку, ведущую на водораздел с нужным нам притоком Большого Мандычана.

Со следующего утра мы держали обратный путь к стану на Бохапче по правому притоку Большого Мандычана — ручью Перевальному, а затем по самой долине Мандычана.

Этот маршрут тоже подтвердил золотоносность исследованной территории, хотя далеко не все пробы, взятые из поверхностных слоев наносов в долине ручья Перевального, в устьевых участках некоторых других притоков и в самой долине Большого Мандычана, содержали золото, и только в отдельных встречалось по нескольку мелких золотинок.

Несомненно, золотоносными являлись также бассейны рек Обо и Эльгеньи. Однако все долины нуждались в детальном опробовании с применением разведочных выработок.

До окончания работ в бассейне Бохапчи нам оставалось совершить последний, большой и длительный маршрут в правый приток Малтана — реку Асан, где работала партия Данилы Каузова. Это было нужно главным образом для ознакомления и проверки работы партии. Как показали отчет Каузова за предыдущий сезон и беседы с ним, у него, по существу, не имелось опыта самостоятельного геологического исследования в совокупности с поисками полезных ископаемых. Вместе с тем за период пребывания в экспедиции выяснилось, что характер Данилы Аркадьевича (по крайней мере, в тот период) отличался беспечностью, отсутствием должной ответственности за порученное дело. Будучи по натуре весельчаком, балагуром, любителем веселого застолья, он в то время не имел никакого влечения к геологии, тем более что выбрал специальность петрографа или геохимика. В 1930 году он преждевременно прекратил работу в том же бассейне Асана из-за боязни плыть по Малтану и Бохапче, когда увидел сплывающие партии Едовина и Рабинович. Тревожась о нем и его товарищах, я и запланировал поездку недели на две-три, чтобы детально проверить его работу и, если потребуется, помочь восполнить пробелы, доработать совместно и сплыть вместе на Оротуканскую базу экспедиции. Правда, перед отъездом на летние работы я беседовал с ним, и он клятвенно заверял выполнить, что от него требуется. По моей просьбе Новиков и Рабинович несколько раз проштудировали с ним составленное мной задание и подробную инструкцию, поделились своим опытом.

Однако поездку осуществить не удалось. Когда я вернулся из Санга-Талона, Амосов вручил мне записку, переданную ему Горанским. Из нее я узнал, что на Оротуканскую базу нарочный привез мне вызов из Среднекана для беседы с комиссией, прибывшей из Хабаровска на специальное совещание «по известному мне вопросу». Горанский как раз ехал на перевалочную базу ГГРУ на Малтан сдавать остатки груза нашей экспедиции и сделал крюк, чтобы вручить мне эту записку.

Было очень досадно, что не удалось встретиться с Горанским, узнать из первых уст подробности. Особенно жаль было прерывать работу, покидать район, не использовав до конца летний сезон, не осуществив задуманного. Однако вызов комиссии обязывал как можно быстрее завершить все, упаковать груз, изготовить плот и отправиться не позднее, чем через два дня, чтобы не опоздать на совещание, — и так уже ушло несколько дней на поездку нарочного и Горанского.

Во избежание возможности подмочить и тем более утопить собранные за лето материалы решили отправить их вьючно на лошадях с рабочим, а остальным сплыть налегке лишь с необходимыми в пути вещами.

…Как мы ни спешили, но на заготовку сухостойных бревен, сооружение плота и упаковку грузов ушло около двух дней. Опытный сплавщик Степан Степанович считал необходимым соорудить плот из десяти сухих лиственничных бревен. В окрестности нашлось только четыре лиственницы, которые Амосовы из-за отдаленности не использовали на дрова. Из них получилось шесть хороших бревен и брусья для поперечин. Пришлось добавить четыре бревна из Сухостойного тополя, обладающего меньшей прочностью.

К вечеру второго дня все было закончено: увязаны вьюки, прочно скреплены бревна плота (кроме попарных связок кольцами из толстых тальниковых прутьев — поперечными брусьями, врезанными в пазы), вытесаны из тонких лиственниц два прочных длинных весла — кормовое и носовое, укреплены на плоту для каждого из них небольшие козлы. И вот готовый к дальнему плаванию наш «корабль», спущенный на воду, покачивался в затончике.

С лошадьми решили отправить Абдрахимова. Он, как более опытный конюх, при этом совершенно не умеющий плавать и страшащийся воды, сам вызвался осуществить этот переход. Для меньшего риска нужно было бы отправить с ним еще кого-то, но Дураков решительно запротестовал. Да и я понимал, что двоим нам сплавляться через пороги невозможно — не справиться с плотом. Вечером еще раз подробно расспросили Амосова о его переходе на Колыму и через нее по перекату на левый берег, где торная хорошая тропа до поселка Таскан. По пути будет широкое мелкое устье Дебина, объяснял он, а наискосок от него, немного ниже, видно устье реки Оротукан. Мы обещали Абдрахимову ко времени его прихода переправить лодку с двумя рабочими, которые помогут перевезти груз и перегнать сплавом лошадей.

По рассказам эвенов, сангаталонских якутов и Амосова, перекат хорошо виден даже издали по длинной, протянувшейся наискосок от берега к берегу ряби, быстроте стока и шуму. Нужно переходить вдоль этой ряби и ската воды. Мелкое дно очень плотное, не проваливается. Вода не достигает брюха даже малорослых якутских лошадей, а наших высокорослых — тем более. «Это лучшая переправа через Колыму по всей округе, по ней легко пройти. Никто из наших не утопил лошадей, не утонул сам», заверил Амосов. Это был наиболее убедительный для нас аргумент. Мы хорошо знали из разных источников, что ни эвены, ни якуты никогда не купаются (очевидно, из-за низкой температуры воды) и совершенно, не умеют плавать, и уж если по какой-то причине попадают в глубокую воду, то даже не пытаются спастись — просто тонут, не сопротивляясь. Заверение в том, что никто не утонул, для Абдрахимова, безусловно, было ободряющим. И, словно желая нас окончательно успокоить, он непривычно громко и твердо заявил: «Не беспокойтесь, пройду один. Не впервой!».