…Начиналось тихое утро, когда мы вышли из палаток. Завьючили сообща приведенных Абдрахимовым лошадей, крепко пожали ему руку и, провожая, смотрели вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Погрузка плота заняла еще меньше времени… Вся семья Амосовых выстроилась на бровке берега. Их смуглые лица выражали печаль. Покончив с погрузкой и прощальными рукопожатиями, мы поплыли. Сильно оттолкнутый шестом плот был подхвачен течением и, набирая скорость, приближался к пенящемуся, бурлящему порогу Два Медведя. Тут же Дураков подал команду — «бей вправо», и мы — Дроздов на носовом, я — на кормовом весле — азартно ее выполнили, направляя плот в избранный им слив, по которому он проплывал в прошлые годы. Полоса воды сзади неотвратимо расширялась, оставляя за плотом небольшие волны. Что-то еще силился кричать нам Дмитрий Амосов, но мы уже не разбирали слов, только видели отчаянные жесты рук. Раздумывать уже не было возможности.

Порог Два Медведя небольшой, короткий. Коварство его заключалось не в крутом падении воды, а в разбросанности глыб и камней, в узости проходов между ними. Все это особенно усугублялось в малую воду, когда над подводными камнями небольшая глубина. А в это лето после июльского паводка, вызванного таянием верхнего слоя мерзлоты, длительное время стояла засушливая, жаркая погода, приведшая к сильному обмелению рек.

На нашу долю выпал сплав именно в такой ситуации, и, к сожалению, он в самом начале оказался не очень удачным. Как только плот пошел по покатой струе в наиболее широкий проход между двумя надводными камнями, он тут же кормовой частью сел на подводный камень. Нос его сильно накренился, и по нему перекатывалась быстрая струя. Вокруг шумно бурлили раздвинутые плотом буруны, стремительно вырывалась пенящаяся волна. На мгновение мы растерялись, но, придя в себя, быстро определили, в каком месте кормовой части и как плотно сидит плот. Попробовали сняться, раскачивая его, помогая шестом, но плот оставался в прежнем положении. Всмотревшись в воду близ кормы, я увидел большой, погруженный не очень глубоко плоский камень. Придерживаясь за плот, осторожно опустился на этот камень в высоко поднятых резиновых сапогах. Потоптавшись и убедившись в его устойчивости, я обратно взобрался на плот. Мы с Дураковым решили распилить брус кормового крепления над камнем, удерживающим плот. Нужно было разделить плот на две неравные части: одну — в четыре, вторую — в шесть бревен. Большая часть плота предназначалась для нас четверых и собаки, меньшая — для груза, который прикрепили веревкой к бревнам.

По совету Дуракова, Дроздов и Мария Яковлевна сели посредине и покрепче ухватились за бревна, чтобы не смыло волной. Недалеко от них улегся пес. Кажется, все было предусмотрено, и мы приступили к распиливанию кормового бруса — я, стоя внизу на камне, Дураков — сверху на плоту. Осторожно распилили, и Дураков слегка подпрыгнул, расставив ноги над камнем. Тут же камень раздвинул бревна, плот сдвинулся и почти мгновенно, едва я успел взобраться на него, ухнул, выпрямляясь. Вал полуметровой высоты прокатился по нему. И тут словно молния черный ком собаки метнулся на груз, который от толчка накренился, и собака вместе с рассыпавшимся грузом очутилась в воде. Плот, выровнявшись, плыл спокойно дальше, а виновник потерянного груза лежал на плоту, зализывая мокрую шерсть и изредка с опаской поглядывая на воду. Мы еще не успели начать подгребаться, как из большой воронки, образовавшейся рядом с пенящейся струей, всплыл вьючный ящик, вытолкнутый течением. Я мгновенно стащил сапоги, снял верхнюю одежду и нырнул за ним. К счастью, это была пологая воронка, и меня не закрутило и не втянуло в нее. Пока я подтянул и передал этот ящик на плот, всплыли сума и второй ящик, которые я тоже вытащил из воды.

Только успел осмотреться, как увидел впереди, у левого берега, выступающий над водой фанерный ящичек из-под шоколада.

— Что в нем? — спросил я.

— Так это ж шкалики со спиртом! — воскликнул Дроздов и добавил: — Тут тихое течение, я сам поплыву за ним.

Несколько бутылочек емкостью в сто граммов были нашим неприкосновенным запасом.

— А доплывешь? — спросил я.

— Доплыву,— услышал уверенно в ответ.

Довольно быстро он настиг медленно плывущий ящичек, затем обернулся в нашу сторону и… направился к правому отлогому берегу. Течением его сносило к суженному горлу каньона, а приближающийся шум следующего порога, наверное, испугал его. Он отпустил ящичек, снова обернулся к нам и закричал: «Тону, тону!»…

Я бросился в воду, быстро догнал его и сильными толчками руки под лопатки вытолкнул к берегу. Следом за ним я тоже вышел на берег и неожиданно увидел костер, а от него — еще более неожиданно — идущего нам навстречу Горанского. Оказывается, сдав груз, он решил перед отъездом на Оротукан снова завернуть к нашему стану, узнать — уехали ли мы на Среднекан. Амосов ему рассказал о нашем отплытии, об аварии на пороге и посоветовал поспешить пройти по противоположному берегу вниз до отлогого участка: мол, там мы должны обязательно пристать для ремонта плота, перед тем как плыть через следующий порог. Горанский так и поступил. Услышав наши крики, увидев плывущих к берегу, он поспешил разжечь костер, чтобы мы смогли сразу обогреться.

Дрожа, мы с Дроздовым вплотную подошли к костру. В это время с реки послышался отчаянный крик Марии Яковлевны:

— А как же мы?! Нас несет на порог.

Обернувшись, мы увидели, как Дураков усердно гребет то носовым, то кормовым веслом, но одному ему не удавалось отбиться к берегу. Я тут же вбежал в воду и быстро поплыл к ним. Ухватившись за крайнее бревно одной рукой, второй изо всех сил греб к берегу, помогая ногами. И вскоре мы совместными усилиями закрепили плот за валуны у самого входа в каньон. Пошатываясь, я побрел за Марией Яковлевной и Степаном Степановичем к спасительному костру. Горанский с Дроздовым уже достали посуду, чайник, подмокшие лепешки и сахар. Все это разложили на брезенте близ костра для просушки. Мука, к счастью, не размокла: верхний слой ее, превратившись в тесто, стал водонепроницаемым и сохранил остальную часть муки. Сахар и соль, к сожалению, в большом количестве растаяли…

Потери в результате аварии на пороге Два Медведя оказались не такими уж большими. Кроме частично подмоченных продуктов утонул только мой добротный спальный мешок. Ящичек с бутылочками спирта мы обнаружили значительно ниже. Его прибило к прибрежным кустарникам, и, причалив позднее недалеко от них, мы его извлекли…

Вскипел чайник, подсохли лепешки, и мы, слегка обжигаясь, с аппетитом попили крепкий чай. Потом, немного отдохнув, Дураков с Дроздовым принялись ремонтировать плот. Мария Яковлевна досушивала сахар и соль, упаковывала подсохшие продукты и вещи в уже несколько просохшие вьючные сумы и ящики. Мы с Горанским обсуждали порядок эвакуации сотрудников с Оротукана в бухту Нагаева, подготовку к сдаче груза и снаряжения представителю ГГРУ…

Во второй половине дня, распрощавшись с Горанским, мы на отремонтированном плоту поплыли к порогу Ивановскому, который проплыли вполне благополучно. Преодолев все пороги, мы остановились на последнюю ночевку в низовьях Бохапчи. Во второй половине следующего дня прибыли на Оротуканскую базу. Там меня ждали приятные новости: нас неожиданно встречали Новиков и Петренко — коллектор партии Вознесенского. Оба дня два-три назад прибыли на базу. Новиков перед этим проводил опробование одного из близких притоков Оротукана и нижней части его долины, когда к нему заехал, увидав его палатку в устье ручья, Горанский. Он попросил Сергея Владимировича хотя бы через три-четыре дня подъехать на базу и побыть там до моего приезда. «Может, что потребуется, а там никого из нас нет — остались два рабочих и повариха»,— объяснил он свою просьбу.

Все это рассказал мне Сергей Владимирович после встречи. Затем он вынул из полевой сумки карту опробования и несколько проб с золотом. Как всегда сдержанно и обстоятельно, показывая по карте и иллюстрируя пробы, Новиков рассказал о своих поистине замечательных находках, и я искренне поздравил его с успехом.