В такую пору нередко с дедом или школьным сторожем мы переплывали на лодке реку, уходили в лес за грибами и набирали их полные корзины. А порой мама уводила нас в лес, и мы подолгу просто бездумно бродили по нему. Мне навсегда запомнились эта тишина и этот особенный аромат осеннего леса.
И теперь на Севере я воспринимал осень с тем же чувством, хотя она здесь более суровая, пожалуй, более строгая по красоте, чем в наших южных широтах…
Иногда вечерами уходил я поохотиться на вечерней заре на уток. Длинное широкое озеро — древняя старица Колымы — густо заросшее вдоль берегов камышами, было хорошим обиталищем нескольких видов уток. К этому времени число уток значительно увеличилось за счет выросших и окрепших выводков.
Я довольно хорошо стрелял, поэтому мне не составляло большого труда добыть до десяти—пятнадцати, а то и больше уток. Для сбора их Степан Степанович соорудил небольшую лодчонку. Плавать на ней можно было недолго: она сильно протекала и могла затонуть. Поэтому добычу приходилось собирать с перерывами — приставать к берегу и выливать воду (вычерпывать консервной банкой я не успевал). Трофеями делился с обитателями базы, и так мы разнообразили свой стол.
В один из дней по Колыме проплыл еще кунгас с сотрудниками и рабочими ГГРУ. Завидев нашего рабочего возле лодки у устья Оротукана, они остановились и передали с ним записку от Билибина для меня. В ней он извещал о своем прибытии через пять-шесть дней со следующим кунгасом. Он просил к этому времени подготовить материалы по результатам работы экспедиции, собрать всех геологов, находящихся на базе и близко от нее, а также предупредить о приезде Нечаеву и его жену. Написал, что сможет пробыть у нас на базе не более двух дней — спешит на Среднекан. За четыре дня до сообщенного Юрием срока его прибытия я направился в долину речки Медвежьей, где работала партия Нечаевой.
Стоянку партии — две палатки, четко выделявшиеся своей белизной на фоне темной хвои зарослей стланика, — я обнаружил сразу. На мой окрик никто не отозвался — значит, все ушли в маршрут и вернутся скорее всего к вечеру, решил я и, спустившись к руслу, занялся исследованием состава гальки, разбивая ее геологическим молотком до свежего разлома. И только когда солнце приблизилось к горной гряде в верховьях, я снова вернулся к стоянке. Вскоре услышал голоса и увидел сквозь ветви идущую к палаткам всю группу.
Немое изумление, даже испуг, вызванный моим внезапным появлением, сменились шумной радостью встречи. На мое недоумение, чем я их так испугал, промывальщик, загадочно улыбнувшись, ответил за всех, что они теперь стали пугливыми. Все быстро переглянулись, но промолчали, а я не стал допытываться.
Пока готовился ужин, Нечаева и Галченко рассказали о своей работе, показали образцы, пробы. Все было выполнено в соответствии с инструкциями, но, к сожалению, результаты опробования не позволяли сделать определенного заключения. Условия опробования оказались неблагоприятными, да и детализация геологических исследований на небольшом участке не внесла чего-то нового.
Я сообщил им о приезде в ближайшие дни Билибина, что обрадовало Галченко и Нечаеву, но особенно Наташу, она даже зарделась. Я посоветовал им дня через два-три приехать на базу.
Когда закончился ужин и принялись за чай, Галченко рассказал мне о причине их испуга. После устройства на стоянке утром следующего дня они все направились в маршруты. Нечаева с Билибиной и рабочим намеревались пройти по склону долины, поискать обнаженные коренные горные породы, чтобы взять образцы, а Галченко с промывальщиком отправились вдоль русла для отбора шлиховых проб. Не успели они разойтись по своим маршрутам, как увидели идущую им навстречу по слабозаметной тропинке крупную медведицу в сопровождении двух взрослых медвежат. Они шли уверенно, по-видимому, не замечая людей. Ни у кого огнестрельного оружия не имелось, кроме охотничьих ножей. Оторопев от такой встречи, все остановились и, затаив дыхание, следили за приближением зверей. В это время один из медвежат, шедших сзади, решил опередить медведицу и выбежал вперед. И тут медведица увидела людей. Рыкнув, она с силой отбросила медвежонка лапой назад и настороженно уставилась на людей. В это время рабочий громко закричал, его крик подхватили другие, а промывальщик стал неистово стучать по саперной лопатке скребком. Приподняв голову, медведица громко фыркнула и, решительно повернувшись, поспешно скрылась с медвежатами в зарослях стланика.
Постояв в растерянности и все еще настороженно вглядываясь в прогал между кустами, куда скрылись медведи, геологи вернулись на стоянку, соорудили большой костер и еще долго обсуждали событие, не решаясь снова направиться в маршрут. Но поостыв немного, собравшись с духом, они все вместе пошли к руслу и провели исследование вдоль него.
На следующий день маршрут по склону долины к его гребню они также провели все вместе. Прихватив с собой чайник и ведерко и проходя мимо кустов, они на всякий случай стучали по днищам геологическими молотками. Рассказывая об этом, Галченко показал вмятины на чайнике и ведерке как вещественные доказательства стараний рабочих, выполнявших роль своеобразных барабанщиков. И все они добродушно посмеялись над собой. В последующие дни, преодолевая страх, продолжали работу двумя отрядами, прихватывая «грозное оружие» — в один отряд ведерко, в другой — чайник. Но больше в долине Трех Медведей, как они ее теперь вторично[12] назвали, они с медведями не встречались…
Через три дня, как и договаривались, свернув работы, партия Нечаевой прибыла на Оротукан. А еще через день довольно рано утром появился Юрий Билибин. Его, неторопливо идущего, увидели еще издали. Мы с Горанским и Галченко вышли встретить его, но нас опередила Наташа. Она побежала навстречу, радостно вскрикнула и повисла на нем, обхватив его шею руками. Расцеловав, он осторожно опустил ее на землю, и, взявшись за руки, они подошли к нам. Не менее радушная встреча произошла и у нас с Юрием. Я представил ему Горанского и Галченко. Пока Билибин здоровался с ними, Наташа стояла чуть сбоку, с сияющим лицом и влюбленными глазами неотрывно смотрела на него. Я понял, что они оба счастливы, и особенно Наташа. Зная об их «затяжном» сближении, я порадовался за них, за их обоюдное счастье.
За два дня пребывания на Оротуканской базе Билибин познакомился с результатами работ Вознесенского, Каузова, Новикова, моими, с материалами разведки россыпей на Бючаннахе, в бассейне Оротукана. Я передал ему некоторые выкопировки, два варианта подсчета запасов в россыпи речки Бючаннах. Затем мы, помимо официальных разговоров, подробно поговорили с ним о результатах геологических исследований в целом, о некоторых выводах, предположениях, о перспективах, получивших значительное подкрепление в результате работы экспедиции.
По окончании беседы я осведомился у Билибина, нужно ли нам с ним выполнить какие-нибудь формальности в отношении отъезда всех геологов экспедиции в Ленинград. Известил его при этом о получении нами официального письма, в котором указано, что со времени организации базы Главного геологоразведочного управления (ГГРУ) геологические партии и экспедиции, работающие на Колыме, переходят в ведение этого управления. Сообщил также, что все геологи экспедиции настаивают на отъезде в Ленинград на основании заключенного с Инцветметом коллективного договора. Билибин ответил, что это распоряжение не должно касаться нас, и потому отъезд геологов я смогу оформить с заведующим базой ГГРУ Карлом Моисеевичем Шуром (бывшим заместителем директора Инцветмета, с которым мы заключали коллективный договор). На этом наши беседы были закончены.
Еще со студенческих лет у нас с Юрием Билибиным установились дружеские взаимоотношения, которые сохранились и упрочились за время работы в Первой Колымской экспедиции.
За эти дни я невольно обратил внимание на то, что состояние Юрия было не совсем обычным, он был не таким, каким я привык его видеть. Не чувствовалось в нем былой искренней жизнерадостности, на его облике, на всем его поведении отпечаталась тень какого-то беспокойства, озабоченности. Лишь слушая мои сообщения и внимательно рассматривая разложенные на столе геологические карты, планы долин, журналы опробования, образцы горных пород, сияющие золотым блеском пробы, Юрий обретал привычное состояние. В его глазах появлялся былой задор, лицо озаряла едва сдерживаемая улыбка. Затем снова умолкал, гасла улыбка, взгляд светло-голубых глаз становился задумчивым.
