Не сговариваясь, мы поднялись и молча направились к речке — продолжать опробование. Покончив с ним, часа через полтора-два вернулись на стан к позднему ужину.

В следующие дни до отъезда к стоянке эвенов мы продолжали подобные исследования. Я еще раз тщательно обследовал на правом берегу Бохапчи обрыв и примыкавшую к нему низко срезанную рекой своеобразную косу шириной в несколько метров, недавно обнаженную из-под воды. Сложена она была коренными породами толщи глинистых сланцев. На чисто обмытой ее плоскости были вновь обнаружены тонкостенные ребристые раковины Галобий величиной с 10—15-копеечные серебряные монеты. Нам удалось выбить зубилом и молотком несколько образцов с цельными створками раковин, наиболее сохранившимися, что служило немалой наградой за усилия.

…Выехали мы ранним утром. Как-то особенно легко дышалось еще прохладным воздухом, насыщенным ароматом лесной зелени с примесью свежести, тянувшей от реки.

Лошади неслышно ступали по мягкой тропе, лишь изредка мотая головой с густой длинной гривой, сгоняя успевших сесть оводов.

Тайга словно продолжала свой крепкий сон — ни писка, ни вскрика птицы или зверька, ни какого-либо другого звука. Мы тоже ехали молча, не нарушая эту первозданную тишину.

Как обычно, я ехал впереди, остальные цепочкой следом. Замыкал кавалькаду наиболее опытный из нас таежник Степан Степанович Дураков. Я внимательно присматривался к тропе, запоминая едва приметные ориентиры. По ней ежегодно кочевали эвены, проезжали в верховья Колымы и обратно якуты. Недавно здесь перегоняли коров на летние пастбища наши соседи Амосовы. Поэтому тропа не зарастала, не терялась. Несколько позднее, после возвращения с верховьев Бохапчи, нам предстояла поездка без проводника по этой тропе до ее поворота в долину реки Обо (большого левого притока Колымы) до ее устья, чтобы выходом на Колыму связать наши маршруты с маршрутом партии Вознесенского.

Через несколько километров тропа постепенно отдалилась от уклонившегося в сторону русла Бохапчи и привела к полудню в низовья небольшого левого ее притока, пересекла его и продолжалась вновь на высокой террасе противоположного берега. Поднявшись на эту террасу, мы решили ненадолго остановиться, чтобы взять несколько шлиховых проб из ее обрыва и в русле ручья. Первые же пробы из наносов ручья содержали мелкие чешуйки золота. Хотелось детальнее опробовать ручей выше и ниже по течению. Времени до прибытия на стоянку эвенов еще оставалось с избытком, поэтому решили продлить остановку и продолжить промывку проб, которые становились все более удачными…

К стоянке эвенов мы подъехали довольно поздно. Определить место расположения их чума помог маленький огонек гаснущего костра. Чтобы не тревожить среди ночи эвенов, остановились на ночевку на опушке перед поляной. Утомившись за день, устроились по-походному, не расставляя палатки.

Мы уже завтракали и были готовы к походу, когда возле чума начали появляться эвены. Вскоре они привели лошадей, и, отвязав своих, мы направились к ним. Навстречу нам вышел старший из них и, поздоровавшись, объявил порядок нашего дальнейшего продвижения. Эвены поедут впереди, мы на небольшом расстоянии за ними. Когда выедем через лес к следующей поляне, продолжал пояснять эвен, ехать нужно очень тихо, осторожно: там, в кустах, должен быть медведь. Они хотят его пристрелить: несколько дней назад он задрал их хорошего ездового оленя и спрятал под валежником. Теперь олень протух, и медведь придет его есть. Когда старший подаст сигнал рукой, нам нужно тут же остановиться и молча ждать.

Мы старались в точности выполнить все его наказы. Миновав полосу леса и проехав больше половины поляны, вновь поравнялись с разреженными деревьями. И тут старший неожиданно остановил лошадь, поднял руку вверх и спешился у крайнего дерева. Освобождая на ходу подтянутую к берданке рогульку, пригнувшись, он забежал немного вперед, стал на колени и, уперев конец ствола берданки на рогульку, прицелился в кусты. Тут же, не добегая до него двух-трех шагов, несколько правее, принял такую же позу второй по старшинству. То же самое проделал третий эвен. Четвертый, самый молодой, оставаясь на месте, держал в поводу лошадей.

Все это произошло в полном молчании за несколько мгновений. Я пытался увидеть медведя по направленным в сторону кустов берданкам, всматривался в прогалы между деревьями и мельком только успел заметить, как над одним из кустов поднялась его голова. Мгновенно последовал выстрел, за ним второй, и голова скрылась за кустами. Все это произошло настолько быстро, что осталось неясным — убит медведь или нет. Некоторое время мы находились в полном оцепенении. Потом что-то сказал старший, встал и медленно направился к кустарнику, за ним последовал второй. Они осторожно зашли в кусты, и вскоре эвен помоложе вышел и махнул рукой, подзывая нас. Мы торопливо подъехали к кустам.

Медведь лежал, распластав передние лапы. Старший эвен стоял подле и сосредоточенно смотрел на него. Второй вышел к лошадям и повел их ближе к реке. Проходя мимо, лошади вскидывали вверх головы, раздували ноздри, всхрапывали и торопливо шагали за эвеном. Близ убитого медведя трудно было находиться из-за тошнотворного запаха, распространявшегося от развороченной неподалеку кучи хвороста, прикрывавшей тушу оленя. И мы, немного постояв, тоже пошли к реке.

Когда вернулись, то эвены уже сидели у костра и неторопливо ели вареную оленину.

Я подошел узнать у старшего, как скоро они думают ехать.

— Скоро, — ответил он, — вот немного подкормятся кони и поедем.

Эвены действительно вскоре встали. Двое младших ушли за лошадьми, старшие направились к убитому медведю. Мы со Степаном Степановичем захотели посмотреть, что они собираются с ним делать.

С медведя уже была содрана шкура. Лежал он на брюхе, на вытянутых передних лапах покоилась голова с завязанными тряпицей глазами. Перед свежеванием они оттащили медведя несколько в сторону от развороченной кучи хвороста, где запах чувствовался слабее. На ветках дерева, склоненных перед тушей, висели три разноцветные тряпицы. Сама туша была совершенно целой. Эвены стояли рядом, и старик что-то как заклинание произносил над головой медведя. Когда он кончил, я спросил, едят ли они медвежье мясо. К моему удивлению, он ответил отрицательно.

— А зачем вы завязали медведю глаза и повесили эти тряпицы? — снова поинтересовался я.

Он ответил: чтобы медведь не видел, куда мы поедем, чтобы не сделал нам беды, а тряпочки — это подарок ему, чтобы не сердился. Произнеся это, он снова склонился над медведем и уже по-русски, просительно, ласково стал говорить примерно следующее: «Ты уж не сердись, хозяин, за то, что убили тебя. Ты сам виноват — убил нашего лучшего ездового оленя. Если бы не это, мы бы не убивали тебя. Не сердись, вот тебе подарки», — закончил он, показывая на цветные тряпочки. И, уже обращаясь ко мне, пояснил:

— Он у нас хозяин тайги.

«Как еще сильно у них суеверие», подумалось мне тогда. Теперь же, когда писал эти строки, возникла другая мысль: «Как далеко ушли от тех верований народности Северо-Востока, как изменился весь их образ жизни после установления Советской власти».

Когда, покончив с прощальным обрядом, эвены собрались уходить, я все же спросил:

— А можно нам отрезать кусок мяса и поесть?

Старик замялся и как-то очень неуверенно ответил, мол, если хотите, отрежьте. Я понял, что он сказал это против своего убеждения, не решившись отказать из деликатности. И, конечно, мы не сделали этого. Может быть, чтобы предотвратить этот предосудительный поступок, старик убежденно повторил:

— Его нельзя сердить. Он самый большой хозяин леса. Рассердим — напустит беду. Хозяин нашей юрты не может защитить от него, если он принесет несчастье.

Вернувшись к стану, мы обнаружили уже заседланных, завьюченных лошадей, затушенные костры и полную готовность к отъезду…

Направились эвены по правой вершине Бохапчи, мне же подумалось, что это ее правый приток. Я догнал старика и спросил, как называется эта река. Он лаконично и даже, как мне показалось, с недоумением ответил: «Бохапча».