Потрясенные только что пережитым, мы молча, словно в шоке, стояли возле нарты. Придя немного в себя, я мгновенно вспомнил, что в таких случаях надо дать выпить стакан водки и растереть тело спиртом. Я быстро направился к нартам, извлек из вьючного ящика бутылочку (сотку) спирта и послал Дроздова за водой. Приготовив полкружки разбавленного спирта, мы со Степаном Дураковым, придерживая голову Слепцова, заставили его выпить и снова укрыли. Затем энергично растерли спиртом ноги и надежно закутали. Через несколько минут тело Семена перестало содрогаться, и мы, все еще не решаясь отойти от него, заговорили вполголоса.

— Кажется, начал согреваться, бедняга,— произнес Степан.

— А мы забыли дать закусить ему после выпитого спирта, — спохватилась Мария Яковлевна.

— Ничего, пусть поспит. Без закуски скорее согреется нутро, а за ним и все тело,— авторитетно заключил Дроздов.

Постепенно остывая от напряжения, мы принялись поодаль от реки на ровном месте устанавливать палатку, разжигать костер и готовить обед.

Через некоторое время мы заметили, что несколько впереди нас тем же занимается партия Вознесенского. Вскоре к нам подошли Вознесенский с Коффом. Оказывается, когда они увидели, как мы переправились, тоже последовали за нами. Олени, видя впереди своих собратьев, без упорства вошли в воду, каюру даже не пришлось слезать с нарты. Обменявшись впечатлениями о переправе, мы условились: если наш каюр сможет поехать вечером, выедем опять вместе, если нет, они поедут одни.

Между тем время подошло к полудню, солнце уже хорошо пригревало. Мы давно сняли ватники, оставшись в летней робе, а я — в гимнастерке, предпочитая ее на полевых работах. Мы с аппетитом поели и приготовили постели, но никто не лег спать, пока не проверили состояние каюра. Судя по ровному дыханию, он крепко спал. Посовещавшись, решили не будить его — пусть поест, когда проснется, и, успокоенные, направились в палатку.

Проснулся я одновременно со Степаном Степановичем от шороха и неясного бормотания. В палатку вошел каюр.

— Ты что, догор?[3] — спросил обеспокоенно Степан.

— Однако, кушай нада,— сказал каюр.

— Давай, давай, сейчас чайник поставлю, еду подогрею, — засуетился Степан.

Тут зашевелились остальные и тоже начали вставать.

— Как, Семен, чувствуешь себя? — участливо спросил я каюра. — Ноги, голова не болят?

— Однако много укленди — спал. Теперь кушай нада, крепкий чай пить нада. Торопись нада, скоро много вода мешай будет,— с трудом подбирая русские слова, ответил Семен.

Не только слова, но и бодрый вид каюра подтверждали, что он здоров. Ел он много, с большим аппетитом и выпил несколько кружек чая.

— Теперь хорошо, — покончив с ужином и закурив трубку, сказал он и, быстро поднявшись, вышел со словами: — За олешками нада.

— Вот это старик! — восхитился Дроздов.

— Какой же он старик, ему чуть больше пятидесяти,— внес поправку Степан Степанович.

— Нет, что ни говори, а закалка у них не та, что у нас. Нам такое купанье не прошло бы даром, а ему хоть бы что,— не хотел сдаваться Дроздов.

— Конечно, закалка, выносливость и приспособленность к суровым условиям жизни у них поразительные. В этом они значительно превосходят нас,— присоединился к разговору и я.— Однако вот тебе другой пример. Этой зимой наш геолог Каузов при переходе с базы на прииск «Утиный» провалился на Колыме в полынью, с трудом выбрался из нее, после чего пешком километров восемь в заледеневшей одежде добирался до базы. А мороз тоже был изрядный. И не заболел ничем, даже насморка не было.

— Так Каузов здоровый, как бугай,— рассмеялся Дроздов.

— Конечно, многие поколения эвенов накапливали эти свойства с раннего детства, — продолжал я.— Только сильный, приспособленный ко всяким невзгодам и выживал. Кроме того, немалое значение имеет отсутствие в этих местах болезнетворных бактерий. Эта суровая страна стерильна от них.

До зимы 1929 года местные жители здесь никогда не болели инфекционными болезнями, кроме туберкулеза. А с приездом большого числа людей Союззолота в Олу и Нагаево, завезших корь и скарлатину, в селениях и кочевьях вспыхнула эпидемия этих заболеваний. Их организм не выработал защитных средств — иммунитета на них, так как не было надобности. С тех пор и здесь стали распространяться эти болезни, хотя медицинская служба и проявляет много усилий для их лечения.

— О чем речь держите, товарищи? — спросил, входя в палатку, Дима Вознесенский, уже одетый по-дорожному.

— Да вот обсуждаем проблему выносливости местных жителей, пока каюр не привел оленей. А как вы, собрались?

— Вот я и зашел выяснить время отправления. Наш каюр тоже ушел собирать оленей.

— Нам, пожалуй, опять первыми надо ехать. Ведь скоро нужно сворачивать к Конго. Там мы остановимся и распрощаемся.

— Ну, лады, — уходя, произнес Дима привычные слова согласия.

С приходом каюра с оленями мы продолжили свой путь. Сгущались сумерки, хотя небо еще было светлым: здесь, на этих широтах, начинались белые ночи. Против устья небольшой речки каюр остановил оленей, соскочил с нарты и произнес гортанно: «Конго!»

Тут же рядом остановился транспорт Вознесенского. Все участники партий сошли с нарт, собрались в тесную группку. Желая друг другу удачи, обменялись крепкими рукопожатиями и разъехались, чтобы встретиться теперь осенью на базе. Партия Вознесенского продолжила путь вверх по Колыме, мы же свернули влево — в узкую долину Конго.

Уже стемнело. Мы ехали вдоль по руслу, прокладывая след по целине. Русло речки было довольно узким, ее долина густо залесенной, снег лежал всюду без проталин, по-зимнему чистый. Знакомясь с рекой впервые, я старался рассмотреть ее берега, смутно видные только вблизи. То на одном, то на другом берегу свисали частые заросли кустарников тальника. Белые, мохнатые от инея и снежных шапок, они выделялись заметнее на темном фоне леса своим диковинным рисунком. Когда олени проезжали близко и задевали рогами ветки, нас обдавало холодной снежной пылью, отчего мы невольно вздрагивали. По мере продвижения вверх русло сужалось, и каюр счел необходимым выбраться на залесенную террасу. В довольно частом лесу с густыми кронами деревьев и редкими небольшими полянками стало еще сумрачней и таинственней. Олени сами выбирали путь меж деревьев. Снег здесь был более рыхлым и глубоким. Ехали все молча — от каюра до пассажира на последней нарте — Абдрахимова, и, по-видимому, как и я, подремывали.

Нам предстояло добраться по долине Конго до водораздела с левым притоком Бохапчи — Малым Мандычаном, по нему спуститься в долину Бохапчи, а дальше подняться до следующего ее притока — реки Большой Мандычан. Чуть выше устья последнего, на обширной террасе, образованной Бохапчой, стояла уже знакомая нам хижина якута Дмитрия Амосова, гостеприимно приютившего нас по дороге на Оротуканскую базу в конце 1930 года. Здесь и должна быть теперь наша конечная остановка — место намеченной весновки.

Не только терраса с хижиной Амосова, но и путь до нее от устья Малого Мандычана был знаком нам по тому же зимнему переезду на базу в первых числах января 1931 года. Сейчас все выглядело несколько иначе, тем более что тогда мы смотрели на этот пейзаж в диаметрально противоположном направлении — спускаясь вниз по руслу Бохапчи, а теперь мы поднимались вверх по нему.

Было тихое и относительно теплое утро, когда мы достигли устья Малого Мандычана и свернули в долину Бохапчи. Большие уже промоины у порогов курились плотным туманом. Поднимаясь плавно вверх, он превращался в небольшие кучевые облачка, которые медленно плыли над лесом навстречу нам. В долине бесшумно оседали редкие снежинки, припорашивая нашу одежду и лица.

Место для весновки мы выбрали близко от устья Большого Мандычана, на нижнем конце террасы, где она обрезается круто свернувшим влево руслом Бохапчи, образовавшим большой изгиб-излучину. Наш стан расположился примерно в двухстах метрах от хижины Амосовых. Рабочие во главе со Степаном Степановичем тут же приступили к расчистке площадок для двух палаток и заготовке леса для срубов высотой около полутора метров, чтобы натянуть на них палатки и сделать нары. Груз развязывал каюр. Мария Яковлевна принялась готовить поздний завтрак на костре, чтобы накормить в дорогу каюра: он тотчас собирался ехать, пока позволяет наст, выше по Бохапче к своему кочевью.