С трудом я отрыл и приподнял переднюю часть нарты. И едва успел вскочить на нее, как собаки снова понеслись, чувствуя запах близкого жилья. Вскоре мы поравнялись с высокой стеной дома, и собаки сами остановились у крыльца. Скрипнула дверь, блеснула на снегу полоска света, и глуховатый голос спросил: «Кто приехал?». Узнав, что мы из экспедиции проездом в Усть-Среднекан, хозяин пригласил нас в дом. Оставив собак на улице, мы вошли вслед за пригласившим нас хозяином.

Дом этот мало чем отличался от сельских добротных и просторных деревянных домов. Высокие потолки, гладко отесанные и аккуратно проконопаченные стены с двумя большими окнами. Это не то что наши бараки на приисковых разведочных участках и даже на экспедиционных базах — низкие, с маленькими окошками, построенные в лучшем случае из ошкуренных бревен.

Хозяин дома оказался начальником приискового участка (в то время называли их в Союззолоте смотрителями) Федором Николаевичем Юфимовым.

Пока мы присматривались, Федор Николаевич глуховатым голосом сообщил нам, что ему рассказывал про экспедицию Раковский и, услышав нас, он подумал, что это приехал Сергей Дмитриевич. Говорил он об этом как-то равнодушно, круглое обветренное лицо его оставалось безучастным. У меня даже мелькнула мысль, не помешали ли мы чем-то хозяину. Увидев, что мы отогрелись и нас слегка разморило, Федор Николаевич предложил нам уже более радушно расположиться на свободном топчане и отдохнуть немного, пока он приготовит ужин. И тут же, неслышно передвигаясь и не обращая на нас больше внимания, он стал хлопотать вокруг печки. Несмотря на довольно громоздкую, широкую в плечах, коренастую фигуру, движения его были плавными и легкими.

Проспали мы не менее часа и, несомненно, продолжали бы спать до утра, если бы нас не разбудил Федор Николаевич, приглашая поужинать. Ужин был относительно скудным — по куску отварного налима и мясные консервы. И за это, сказал Федор Николаевич, спасибо начальнику прииска товарищу Борисенко. Далее он рассказал, что на прииске кончаются почти все продукты. Перед распутьем не завезли, едва ли хватит до установления зимнего пути — муки, крупы, сахара, масла и мясных консервов уже нет совсем. Пополнить запасы дичью и рыбой почти невозможно.

— Дичь вокруг выбита и распугана,— продолжал Федор Николаевич, — хариусы из Утинки спустились в Колыму. Послал на устье двух рыбаков, чтобы ловили вершами и жерлицами, но попадается мало. При тяжелой работе нужно сытной пищи побольше, а ее нет. Старатели отощали — вытаскивают из забоя грунта по полведерка. Боюсь, придется приостановить работу. План не выполним.

Лицо Федора Николаевича при этом хмурилось, глаза выражали озабоченность. Чувствовалось, что это не просто досадное сетование, а искреннее переживание за судьбы людей, ответственность за порученное дело.

Мне вспомнилось, как в один из последних вечеров к нам на базу приехал верховой. Он оказался посыльным от начальника прииска Борисенко, который прислал его с письмом ко мне. В письме кратко сообщалось о критическом положении с продовольствием на прииске «Утиный» (почти то же, о чем рассказал нам Федор Николаевич) и излагалась просьба (почти мольба) поделиться чем-нибудь из продуктов.

Мы прикинули с Горанским, и оказалось, что сумеем послать мешок муки, крупу, сухие овощи, 15 банок мясных и несколько банок овощных консервов. Посыльный с вечера же все упаковал во вьюк и рано утром отправился обратно, опасаясь, как бы не застал его на перевале снегопад. Все это вспомнилось сейчас по ассоциации с рассказанным Федором Николаевичем…

Отвлек нас от невеселых мыслей какой-то странный шорох вверху и цоканье. Взглянув на балку, предназначенную для настила потолка, но так и оставшуюся не застеленной, мы увидели двух белок. И Федор Николаевич рассказал нам историю их появления.

Осенью прошлого года старатель принес ему белочку. Сначала она дичилась, забиралась по стене на балку и подолгу отсиживалась там. Спускалась за пищей, но чаще уносила и съедала ее на балке. А потом, осмелев, стала забираться на край стола, когда он ел, и ждать, чем он с ней поделится. Особенно любила орешки стланика, печенье и сахар.

Под балкой в стене была небольшая отдушина. Вначале Федор Николаевич опасался оставлять ее открытой — вдруг белка сбежит. Но однажды она забралась в открытую отдушину, некоторое время смотрела на волю и вернулась на балку. Иногда он, уходя на участок, забывал закрыть отдушину, но, возвратившись, убеждался, что белка дома. Так длилось до ранней весны, когда он обнаружил по следам, что белка начала выбираться наружу и, побегав близ дома, возвращалась. Но однажды она не вернулась, и через несколько дней он встретил ее с самцом в небольшом лесу недалеко от дома. Самец быстро забрался на вершину дерева и затаился на суку, а белка осталась, хотя и не подпускала совсем близко к себе. Ему, конечно, жалко было, что она ушла — привык к ней. Но и ловить не стал, только предупредил старателей, чтобы в этом лесочке не стреляли белок. Позднее увидел их гнездо. Стал приносить под это дерево печенье, сахар. Они все поедали и, понемножку привыкнув к нему, перестали дичиться. Потом, оставляя лакомства все ближе к дому, приучал их приходить к крыльцу. И к осени белка стала приходить к дому с бельчатами и даже забегала в дом. А в начале зимы, вернувшись как-то вечером домой, он с удивлением обнаружил обоих бельчат на балке.

— Вот, с тех пор и живем вместе, коротаем вечера,— закончил свой рассказ Федор Николаевич.

За разговорами мы не заметили времени, и, взглянув на часы, поразились, что уже глубокая ночь, а завтра нам надо чуть свет вставать и отправляться дальше. Но Федор Николаевич посоветовал нам выехать в обед и заночевать в зимовье, построенном на террасе Колымы, немного ниже устья Утиной.

— Переночуете ночь в тепле, а там останется две ночи. И собаки отдохнут за полдня, бежать будут быстрее. А утром сходим на приисковый участок, познакомитесь с нашей работой, посоветуемся на месте, как лучше продолжать ее, а после обеда выедете. На устье живут в землянке два рыбака с моего участка — они свежей рыбой накормят, чтобы вам самим с ужином не возиться.

Я внял его совету. Утром после кормежки собак и легкого завтрака мы с ним обошли участок отработки россыпи, понаблюдали за промывкой металлоносных песков на примитивном промывочном приборе — бутаре. Содержание золота было хорошим. Поговорили со старателями. Федор Николаевич давал им какие-то указания, при этом говорил он спокойным, ровным голосом, без начальственной нотки, больше это походило на совет опытного старшего товарища, чем на распоряжения.

По дороге на участок и обратно Федор Николаевич рассказал, что имеет хороший опыт проходки горных выработок шахт, штолен, штреков, глубоких шурфов, а вот с отработкой россыпей золота в мерзлоте знакомится впервые. Работа здесь была бы менее сложной, говорил он, чем добыча руды, каменного угля из твердых горных пород, но усложняет ее вечная мерзлота. Не поддается ни лому, ни кайлу. Приходится оттаивать грунт кострами — пожогами. Для этого нужно заготавливать много дров. А за ними приходится ходить все дальше. Дрова сырые, плохо разгораются, на что тоже уходит много времени.

Неприглядность долины ярко иллюстрировала его рассказ. Ее ровная, покрытая чистым снегом поверхность на участке работ была искалечена выработками, отвалами пустого верхнего грунта, кучами промытого галечника — на белом снежном поле они контрастно выделялись темными грязными пятнами. От вырубленного вокруг леса оставались лишь частые пни. Копошащиеся люди издали напоминали муравьев у разоренного муравейника.

Возвращаясь, я рассказал ему, что мы завезли на Среднекан для разведки рудного месторождения новое взрывчатое вещество (аммонал), значительно менее опасное в перевозке и во время взрывов, чем динамит. Начальник рудноразведочной партии нашей экспедиции Иван Николаевич Едовин успешно применял его не только на разведке (взрывами на выброс грунта при вскрытии канавами, траншеями и шурфами), но и на вскрытии золотоносных песков на полигоне — в помощь горнякам Среднеканского прииска. Они очень довольны и благодарны, что помог им выполнить план. Едовин подучил двух взрывников. Оказалось, применять взрывные работы в мерзлых грунтах на подготовке полигонов для открытой отработки россыпей очень выгодно: освобождает от ручного труда, а главное — от оттайки грунта.