Не только в силу разобщенности коллектива, но и суровых условий быта, не мог я познакомиться с планом геологических исследований на ближайшее время. Много сил и времени, тем более у нас, прибывших, отнимал быт, особенно заготовка дров. Ими с Казанли мы вынуждены были заниматься сами. В нашем доме спать было холодно, несмотря на спальные мешки, укрытые сверху заячьим одеялом и одеждой.

Захватив пилу и топор, мы с Митей ежедневно вечерами уходили в ближайший лес, спиливали дерево, обрубали сучья и распиливали на чурбаки, которые можно было бы поднять на плечи и перенести к дому. Потом мы их распиливали на мелкие части, кололи и вносили в дом. С каждым днем приходилось ходить за дровами все дальше. Несколько ослабевшие от недоедания, мы пилили все медленнее, а при учащенном дыхании, невольно заглатывая холодный воздух, подморозили бронхи. При возвращении в дом теплый воздух вызывал длительный и мучительный кашель. Заболел и Карл Моисеевич Шур. Это заставило нас настойчиво потребовать, чтобы нам выделили хотя бы одну из пустующих комнат в технической конторе. Шура переселили в жилой дом, к кому-то подселили Казанли, а нам с женой выделили комнату, предназначавшуюся для какой-то лаборатории.

Критическое положение с продовольствием, задержка транспорта могли в ближайшие дни привести к настоящей голодовке. Партийная организация пригласила руководителей всех подразделений на собрание, на котором было принято решение — создать по примеру прошлых лет «чрезвычайную» комиссию под председательством секретаря парторганизации М. С. Краснова. Некоторых руководителей обязали в двухдневный срок взять на учет все остатки продовольствия на складах, установить общие нормы выдачи. Кроме того, заведующему приисковым управлением М. Ф. Улыбину поручили с одним из сотрудников поехать в Сеймчан для закупки у якутов рыбы и мяса.

Меня «мобилизовали», пообещав дать в помощь трех комсомольцев, провести учет продовольствия на складе ГГРУ. Но нам с Гришей Киселевым (в то время коллектором) пришлось вдвоем обследовать склад и переписать продукты — других комсомольцев не оказалось.

В большом складе на полках оставалось лишь 15 банок сгущенного молока и около десятка пачек печенья. Остатки крупы день-два тому назад были переданы в столовую. Как сообщил пожилой кладовщик, все остальные продукты — мука (ее было меньше мешка), сахар, масло и мясные консервы уже давно кончились. Составив список обнаруженных скудных остатков и скрепив его тремя подписями (включая кладовщика), мы передали его председателю и внесли предложение: отдать все это в больницу детям. Председатель сразу согласился и просил проследить получение продуктов посыльным из больницы, взяв с него расписку. На этом официальное поручение нами было выполнено, но мы с Гришей не успокоились и стали придумывать способы, как еще добыть продукты. Вспомнив рыбаков у Юфимова, я предложил организовать подледный лов рыбы на Колыме. Выслушав нас, председатель согласился организовать группу рыбаков. Нашлись три рыбака, которые и приступили к подледному лову. Вначале удалось поймать двух крупных налимов — их сразу же передали в столовую, но чем дальше, тем меньше и реже был улов. К тому же нашлись индивидуальные «предприниматели», которые организовали частную ловлю несколько выше по Колыме. Через несколько дней комиссия пришла к выводу, что нужно послать, по примеру прошлых лет, навстречу транспорту гонцов. Но так как не было транспорта, то решили бросить клич — найти добровольцев на пеший поход. Собралась группа в пять-шесть человек, в числе которых были Вронский, Васьковский, Снятков, кажется, Арсеньев, и еще кто-то. Одевшись по возможности теплее, получив недельную норму продуктов, солнечным морозным утром они направились вверх по долине Среднекана.

Вернулась группа Улыбина из Сеймчана, но без мяса и рыбы: у якутов самих не хватало продуктов и выделить им было нечего. Вместо этого посланцы привели двух истощенных лошадей, принадлежащих приисковому управлению. Часть мяса забитых лошадей распределили между сотрудниками, а большую часть передали в столовые.

Мы с женой тоже получили свою небольшую порцию и некоторое время ели только жесткое отварное конское мясо, запивая обезжиренным бульоном. Изредка перепадал кусок налима. Из-за недоедания появились истощенные, больные цингой, ими переполнилась больница. У меня тоже началась цинга.

Наконец возвратились гонцы, отправленные навстречу транспорту, вместе с гружеными оленьими нартами, а несколько позднее прибыл первый конный обоз. Нормы выдачи продуктов увеличились, но все еще продолжали существовать. Разразившиеся в конце января и в феврале обильные снегопады затрудняли регулярный перевоз грузов.

В марте у меня обострилась цинга, и Карл Моисеевич «санкционировал» наш отъезд в бухту Нагаева. И где-то во второй половине марта 1932 года с уходящим порожним конным транспортом мы покинули Среднекан. Вместе с нами выезжала с прииска семья с маленьким ребенком…

В первый же день недалеко от прииска «Среднекан» русло реки преградила наледь протяженностью в несколько сот метров. Всем мужчинам пришлось идти по воде около саней на случай, если лошади или сани вдруг провалятся — наледь была двухслойной. Я был обут в валенки. Чтобы они не промокли насквозь, старший конюх научил меня сначала войти поглубже в воду и быстро выйти, затем натереть валенки снегом и немножко постоять, пока не образуется ледяная корка. Войлок после этого не будет пропускать воду, сказал он. Так я и сделал. И несмотря на довольно длительное пребывание в ледяной воде ноги у меня оставались сухими и теплыми.

Каждый день мы ехали с утра до сумерек, без остановок, но ночевали в уже построенных дорожниками Союззолота избушках-зимовьях (к длинной глухой стене их были пристроены крытые и утепленные дворы — конюшни). Поездка наша была довольно удачной и не очень затяжной…

В поселке Нагаево А. М. Пачколин приготовил для нас отдельную комнату в одном из домов бывшей культбазы. После мытарств с жильем на Среднекане она показалась нам райским уголком. Кроме того, Александр Михайлович дал нам записку, по которой мы получили со склада остаток свежих овощей — лук, морковь, свеклу, что служило одним из лучших избавлений от цинги.

На следующий день я разыскал Горанского и узнал от него, что последним пароходом успели отплыть Каузов, а несколько раньше Едовин. Новиков, Вознесенский, Рабинович и Бертин опоздали и ждут нас. Сам Горанский заканчивал отчет экспедиции по форме, требуемой бухгалтерией Дальстроя. До навигации обещал закончить и сдать.

Хотя отъезд экспедиции был дезорганизован вызовом меня в ГГРУ, сама работа на Колыме была завершена по плану и в соответствии с договором.

С этого времени часть ее состава вынужденно оставалась в ожидании открытия навигации. До отъезда в центр каждый из нас занимался набросками некоторых разделов для отчетов…

Итак, в октябре 1931 года Вторая Колымская экспедиция закончила работу с положительными результатами. Они сводились в основном к следующему.

Была установлена золотоносность на новых обширных площадях юго-западнее от известных с 1928—1929 годов золотоносных бассейнов рек Среднекана и Утиной, на западе от них, в левобережных притоках Колымы, и на востоке за ними.

В пределах этих новых золотоносных территорий выявлено и частично разведано более десяти речек, в наносах которых открыты перспективные россыпи золота.

Разведаны и переданы в эксплуатацию три россыпи. Одна из них, на левом берегу Колымы, разведана полностью. Планы ее и материалы подсчета запасов тоже переданы для организации дальнейшей эксплуатации. Установлена генетическая связь золотоносности в бассейне Малого Мандычана с гранитным массивом Малый Анначик.

В трех районах в шлиховых пробах найден оловянный камень — касситерит.

В осадочных породах обнаружены и исследованы ископаемая морская фауна средне- и верхнетриасового периода и растительные остатки верхнеюрского и нижнемелового периодов.

Проведены некоторые исследования геоморфологии, тектонических и вулканических процессов, установлен их относительный возраст. Открыто месторождение каменного угля. Собраны разнообразные образцы горных пород. Сделано немало иллюстрирующих фотографий.