Я молчу. Потом спрашиваю то, что мучило меня все время:

— А как ты познакомился с этой женщиной?

Савва вздыхает. Снова делает глоток чая.

— Она работала администратором в гостинице, где мы с тобой и детьми останавливались. Ты её видела.

Я замираю.

Гостиница. Алтай. Я её видела. В памяти всплывает лицо с печальными глазами. Такими печальными, что я их запомнила.

Она смотрела на нас. На меня. На Савву. На детей. Особенно на детей. Особенно на малышей.

— Вспомнила. У неё не было своих детей, — я не спрашиваю, а констатирую факт. — Она мне как-то так и сказала: «Не дал Бог детей!»

Говоря, вспоминаю её взгляд. Как она смотрела на Марка, который тогда был совсем крохой. Как глаза её наполнялись тоской. Я думала — зависть. А это была боль. Просто боль.

— А зачем ты с ней в бар пошёл, Савва?

Мой голос срывается.

— Зачем?

— Я не пошёл…

Отвечая, Мамонтов смотрит на меня спокойно.

— Она сама в бар зашла после смены. Мы просто разговорились. Я не планировал, Марин.

— Не планировал?

Взвиваюсь по щелчку, как пламя свечи. Вспоминая совет психолога, начинаю дышать и считать, потом спрашиваю:

— А провожать чего поперся?

На этом вопросе меня снова накрывает. Раздражение поднимается изнутри, жжёт горло, застилает глаза. Я сжимаю кружку, чтобы не запустить ею в стену. Или в него.

— Поздно было и темно, — отвечает Савва тихо. — Подумал, вдруг что случится...

— Ага... И случилось, — выпаливаю зло. — Робин Гуд хренов…

Боясь сорваться окончательно, встаю из-за стола. — Я спать. Где гостевая спальня?

Савва смотрит на меня. В его глазах — печаль. Такая глубокая, что мне хочется подойти, обнять, сказать, что я не злюсь. Но…

Я злюсь. И мне больно. Очень больно.

— Вторая дверь налево по коридору, — говорит Савва, вздыхая.

— Спокойной ночи, — бросаю и ухожу.

Не оборачиваюсь.

Если обернусь — разревусь.

Гостевая спальня маленькая, светлая. Окно выходит на океан.

Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Сон не идёт.

В голове — мысли. Савва, женщина с печальными глазами, я. Ваня. Письмо. Её глаза. Его слова. И тишина.

Прокручиваю в голове наш разговор. Слова. Взгляды. Паузы.

«Поздно было и темно. Подумал, вдруг что случится...» — сказал он. И в этом вся суть Мамонтова. Он всегда таким был. Заботливым до глупости. Ответственным до абсурда. Провожатым до…

Нет. Не надо. Не сейчас.

Заставляю себя вспомнить наши разговоры с психологом. Как Антонина Бестова объясняла. Как пыталась донести до меня то, что я не хотела слышать.

— Почему Савва мне изменил? — спросила я её тогда. — Он сам говорит, что не может это объяснить. Потому что не знает. Ну, как так? С бабой в постели был, а почему не знает?

Антонина помолчала. Потом сказала:

— Марина, постараюсь объяснить с позиции научных исследований. Так будет правильнее. Потому что более-менее надёжная почва.

Бестова говорила спокойно, как будто читала лекцию. А я сидела и слушала, сжимая в руках платок.

— Вы говорите: «Я не стану прощать измену!». Но… так думают больше 90-то процентов женщин из 100. Это теоретические рассуждения. Однако научные данные свидетельствуют, что 80% семейных пар остаются вместе после измены. Одни, простив, живут счастливо. Другие продолжают «лелеять» свои страхи и свою боль.

— Не может быть… Разве такое возможно? — спросила, искренне удивившись.

— Ученые выяснили, что у человека в мозгу есть три системы, связанные с любовью и отношениями. Первая — сексуальный драйв, то есть сексуальная потребность. Вторая — это романтическая любовь. И третья — это долгосрочная привязанность.

— И что? — уточняю, не понимая сути.

— Марина, эти системы могут работать независимо друг от друга. Это позволяет человеку одновременно испытывать сексуальное желание к одному партнёру, романтическое чувство — к другому, а сильную привязанность и нежность — к третьему.

Я молчала. В горле пересохло.

— И когда женщина спрашивает: «Он что, не любит меня больше?», — продолжила объяснять Антонина, — я отвечаю: «Вовсе необязательно». Он может вас по-прежнему любить, потому что эти системы в мозгу хоть и взаимосвязаны, но могут действовать независимо друг от друга.

— Но как же так? — спросила я, искренне не понимая. — Как можно любить жену и трахать другую?

— Это сложный вопрос, Марина. Согласно исследованиям, 56% мужчин и 34% женщин, имеющих связь на стороне, оценивают свой брак как счастливый или очень счастливый. Если мужчина женщине изменяет, это не равно тому, что он с ней несчастен или он ее не любит.

— А если остыли чувства? — спросила я. — Если он больше не любит?

— Конечно, есть связь между угасанием чувств и отношений и изменами, — кивнула Антонина. — Но… не всегда и не у всех. Я хочу, чтобы вы знали: случившееся не ваша вина и не ваша ответственность.

— А мне что делать? — прошептала я, смахивая слезу.

— Всё то, про что вы наверняка много раз читали и знаете: хорошо выглядеть, наслаждаться жизнью и быть интересной самой себе, — сказала она. — А с мужем… Если вы решите все же остаться с ним, то самое главное — укреплять эмоциональную связь между вами. Потому как наказывать бессмысленно. Обвинять — бесполезно. Понимаю, что вам теперь любить — страшно. Но вы все равно мужа любите. Любите, потому что по-другому вы не можете.

Анализируя слова психолога, лежу в темноте, смотрю в потолок, думаю о том, что однажды — сама, по собственной воле — я простила. Простила отца. Не мать. Отца. Того, кто ушёл к другой. Кто бросил меня. Я простила его, когда мне было двадцать. Не сказала ему об этом. Просто перестала ненавидеть. Перестала ждать извинений. Перестала требовать правды.

Я просто отпустила.

И мне стало легче.

Может, и сейчас стоит отпустить? Не Савву, а претензии. Не любовь, а боль. Не надежду, а страх.

Может, стоит просто довериться. И жить. Дальше. Вместе.

Вздыхаю. Шумно и тяжело.

Тяжело, потому что я не знаю. Ещё не знаю. Но… Думаю более позитивно. И это уже для меня много.

Закрываю глаза. Океан шумит.

Когда-то он пел нам колыбельные. Когда-то я засыпала под этот шум в любимых объятиях. Теперь я засыпаю одна. Но…

Я здесь. Я с детьми. Я с ними.

Остальное — потом.

Марина

— Мама, смотли какая лакушки, — кричит Ванечка и бежит к нам с Машулей.

Моя принцесса сидит в панаме и закрытом купальном костюме и с деловым видом насыпать в ведёрко белый как мука песок.

— Маша, эта лакушка тебе. Она класивая.

Первой маленький рапан Ваня протягивает Маняше.

Наша капризинка прилетел нос, но довольно улыбается. Машка в лице Ванюши нашла себе пажа, который готов разбиться для нее в лепёшку.

Этим Ваня очень похож на Савку. Но…

Я это увидела только здесь на острове, наблюдая за Ваней и Машей.

Раньше я этого не замечала.

Почему?

Да потому что просто привыкла так жить.

Хорошее быстро становится частью тебя.

Это как шнурки на фигурные ботинках, которые с пяти лет мне завязывает Савка.

Один раз не завязал и уже что-то не так…

Об этом я думаю, наблюдая за детворой.

А еще о быстротечности времени…

Я на острове уже две недели. Это четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Я считаю их с того момента, как прилетела в своим детям и бывшему мужу. Да, я все еще так называю Мамонтова.

Почему?

Да потому что так мне проще держать дистанцию между мной и Савкой в этом настоящем, не придуманного, не приснившемся мне раю.

Две недели моего личного рая.

Дети счастливы, океан каждый день разный, солнце светит так, что забываешь о том, что где-то там, далеко, осталась зима, проблемы, боль.

А здесь… мы вместе. Почти. Но…

Не совсем.

Да Савва держит меня за руку, когда мы идём по пляжу. Целует на ночь. В лоб как ребенка, хотя его взгляд говорит больше, чем любые слова.