Я киваю, потому что знаю. Всегда знал, что Маринка такая нервозная не просто так. В их семье все женщины такие.

Теща всегда говорила своей матери, что та отца до гроба довела.

Умер дед, к счастью, от инфаркта, но то, что бабка ему крови попила это точно.

Во всяком случае крик по любому поводу в их доме стоял постоянно.

Моя мать все время удивлялась: «Что за привычка все «глоткой» брать. Можно же обо всем говорить спокойно…».

Как показала наша жизнь с Маришкой — спокойно не можно.

Из мыслей меня вырывает монотонный голос врача.

— Я могу вам... — он делает паузу. — Мы можем создать консилиум. И можем дать экспертное заключение. Для развода. Всё-таки дети — это серьёзно. Мало ли что вашей жене в голову взбредёт. Психика — вещь тёмная.

— Нет, — отвечаю резко, может быть, даже слишком. — Никакого заключения мне не надо. Я не собираюсь у жены забирать детей. Я знаю — это будет тем, что Марину очень сильно ранит.

— Понимаю…

Врач кивает, смотря на меня.

— Моя жена — настоящая мать, — продолжаю объяснять, стараясь защитить Маринку

Делаю это так же, как и год назад в полиции, когда она разбила лобовое на машине соседа. Разбила, потому что он тряс за шкирку нашего Платона, который фактически влетел на скейте под колёса его авто.

— Без детей Марина не сможет. Дети для неё — всё.

— Хорошо…

Он встаёт.

— Я вас понял.

Выхожу из кабинета. Иду по коридору, мимо палаты Маринки.

Заглядываю в окошко — она так и сидит на кровати, смотрит в стену.

Тридцать лет прошло. А для меня Марина так и осталась моей маленькой и беззащитной девочкой. Моей любовью и болью.

Вздыхаю и прохожу мимо. Не захожу. Не могу.

Потому что если зайду — не смогу уйти.

А мне нужно к Ване и к детям.

Еще и с Карповым разойтись по-мужски.

В машине сижу долго. Смотрю на больничные окна, на серое небо, на мокрый асфальт. И думаю.

Я знал, что эта новость — бомба.

Знал, что Маринку сорвёт.

Знал, что её детская травма проснётся и начнёт пожирать все вокруг себя.

Знал, что она будет кричать, ненавидеть, вышвыривать меня из своей жизни.

Я знал всё это. Но…

Всё равно сказал.

Сказал, потому что не могу бросить Ваню. Не могу и все...

Он мой сын. Он маленький, больной, беззащитный. У него нет матери. Нет никого, кроме меня.

Сжимаю руль, утыкаюсь лбом в холодный пластик.

— Прости меня, Мариш, — шепчу. — Прости, что так получилось. Прости, что я не уберёг тебя. Прости, что не смог сделать так, чтобы тебе не было больно. Но… я не могу его бросить. Не могу...

Завожу машину. Еду. Сначала к Ване, потому что мальчишка ждёт меня. Потом поеду домой к своей детворе.

А завтра вернусь к моей малышке, потому что люблю её, потому что обещал быть с той маленькой девочкой на ступеньках.

И я буду с ней, чего бы это мне не стоило.

«Я с тобой, Мариш. Я никуда не уйду. Буду как псина лежать у твоих ног и охранять свое «золотко», — повторяю как молитву.

Савва

Утро начинается с того, что звонит Карпов.

— Савва, ты где? — голос его срывается на высокие ноты.

Понимаю, что он уже на взводе.

— На объекте, Слав. А что?

— Приезжай в офис. Поговорить надо, — рявкает Карп на меня.

— Не могу. У меня «подъем». Говори. Слушаю, — рычу, собирая альпинистское снаряжение и закрепляя страховочный трос.

— Нет, — отрезает Дэн. — Приезжай.

После спуска еду в офис. Потому что легче приехать, чем слушать его истерики по телефону. Карпов сидит в моём кресле — специально, чтобы показать, кто здесь главный.

Смотрю на него тяжёлым взглядом, который его заставляет освободить мое место.

— Ты что творишь, Мамонтов? — начинает Карп, не здороваясь. — Без моего ведома переписал часть бизнеса на свою жену?

— Что не так? Мой бизнес — моё дело, — говорю спокойно. — И моя жена тоже…

— А я?

Карпов вскакивает, ходит по кабинету, размахивает руками.

— А я что? Насрано или партнёр твой!

— Ты был партнёром, Слава, — поправляю спокойно. — Пока не решил, что можешь тянуть из бизнеса сколько тебе хочется.

— Это мои деньги!

— Нет… Это не твои деньги, Слав, — говорю жёстче. — Это деньги компании, которые ты выводил через левые фирмы, не спрашивая меня.

Карпов останавливается, смотрит на меня. В глазах — ненависть.

— Если ты не забыл, — продолжаю я, — бизнес начинал я. Тебя я взял партнёром, потому что у тебя были проблемы. Ты продал свой бизнес, не вложив в мой ни копейки. Та доля в уставном капитале, которая у тебя есть, выделена мной чисто формально, потому что ты своих денег не стал вкладывать. Я пахал на свой бизнес. Вот и сейчас сам осматривал объект…

— На твой бизнес, — шипит он. — Ты правильно говоришь — на твой. Ты, как всегда, себя считаешь правым.

— Да… Я прав… И юридически тоже, — «отрезаю» резко. — И ты не можешь претендовать на мой бизнес. Это бизнес моей семьи. Бизнес моей жены и моих детей.

— И ты хочешь сказать, что у меня ничего не осталось?

— Нет, — качаю головой. — Я всё переписал на Марину и детей. Так будет спокойнее всем. Нам с тобой лично делить нечего. У меня есть документальные подтверждения, что ты в этот бизнес не вкладывал ни копейки.

— Ну, я же работал, — рычит Карпов, пожимает плечами и пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой ухмылкой.

— Да… работал, получал процент и дивиденды немаленькие…

Делаю паузу, смотрю на него.

— Я был готов делиться с тобой как с другом и терпел до тех пор, пока ты не стал борзеть…

— Да ты всегда был подкаблучником, Сав…

Вдруг перебивает меня и взрывается Карпов.

— Ты всегда у своей истерички Маринки под каблуком был! Она тобой крутила и вертела, как хотела!

— Не смей оскорблять мою жену, — я встаю, чувствуя, как закипаю.

— Да ладно хорохориться, Мамонт, ты сам вообще ничего не решаешь!

Карп тычет в меня пальцем.

— Жена через глотку всё за тебя решила! И бизнес переписала на себя, и детей настроила, и…А ты просто терпила…

— Слав, — перебиваю спокойно, но с такой сталью в голосе, что Карпов замолкает. — Не суй нос в мою семью. Я за тобой хвосты все время заношу и косяки исправляю. Вот и сейчас ты накосорезил. Твой подрядчик не закрыл крышу и не выставил ограждение. И по вашей вине пьяный мужик залез на крышу и спланировать вниз. И сейчас я разбираюсь и с полицией, и с проверками… Давай… пиздуй…решай вопрос… почитай своё дерьмо…

Карпов молчит. Смотрит в пол. Потом поднимает голову, и в глазах — пустота.

— Ну и катись, — говорит тихо. — Со своим бизнесом. Со своей ебанутой женой. Со своим...

— Не продолжай, — обрываю резко. — Не надо. Ты же знаешь, у меня хук справа жёсткий…

Карпов выходит из кабинета. Я остаюсь прижимаюсь лбом к холодной столешнице. Тяжело. Всё тяжело. Так еще никогда не было…

После разговора с Карповым — в полицию. Давать очередные объяснения.

Тот же кабинет, тот же следователь, те же вопросы. «Почему не закрыли? Почему не выставили ограждение? Кто виноват?».

Тру лоб, посматривая в телефон на отчеты детей, отвечаю спокойно, по делу. Без эмоций. Устал. Устал от всего.

После заезжаю домой — проверить Ваню. Няня открывает дверь, улыбается.

— Савва Андреевич, мальчику сегодня намного лучше.

Прохожу в комнату. Ваня сидит на кровати, обложенный подушками. Худенький, бледный, но глаза уже не такие мутные, как вчера. Увидев меня, тянет руки.

— Папа!

Беру его на руки, прижимаю к себе. Какой же он лёгкий. Кожа да кости.

— Как ты, малыш?

— Хорошо, — шепчет Ванька и утыкается носом мне в шею. — А мама приедет?

От его вопроса у меня сердце обрывается.

Мама.

Какая мама?

Его мама умерла.

А моя Маринка... не хочет его знать.

— Мама скоро, — говорю, сглатывая ком. — Скоро приедет.