Тишина. Платон перестает крутить машинку, поднимает голову.

— Какой брат? — спрашивает он.

— Маленький, — отвечаю сипло. — Он на год старше Маши.

— А откуда он?

Марк хмурится.

— Родился?

— Да... — откашливаюсь, потому что слова застревают в горле.

— У нас родился? — уточняет Платон, и в его голосе появляется что-то новое, взрослое.

Сын смотрит на меня, и я вижу — он уже догадался. Или почувствовал.

— Нет, — говорю. — Не у нас.

Смотрю на Славку и Ию. Они оба хмыкают и отводят глаза.

Слава сжимает челюсть. Ия кусает губу.

— У меня родился, — продолжаю я.

— Подожди…

Платон садится прямо, его лицо становится серьезным.

— Ты же не можешь родить ребеночка. Ты же мальчик.

Резонное замечание. Я хмыкаю.

— Да, мальчик, — говорю. — Ваню родила другая женщина. Не наша мама.

— Как это — другая?

Марк хмурится.

— Чужая?

— Да…

Киваю.

— Чужая.

— Как это — чужая?

Платон не понимает.

— Папа, как может быть брат от чужой тети?

Я молчу. Смотрю на них, на маленьких и больших уже, на Славку с Ией.

И понимаю, что мне трудно объяснить детям, откуда взялся Ваня.

Ваня — ваш брат, это самое главное.

Но как сказать им то, что я сам не могу принять?

И тут Платон выдает:

— А это, как у Петьки из класса? У его отца была другая тетка, и она родила ребенка. Петька рассказывал. Они теперь живут в другой квартире, и папа к ним ходит в гости.

Повисает пауза. А потом разряжается.

Славка ржет — громко, раскатисто, как будто его прорвало.

Ия тоже смеётся — нервно, со слезами на глазах. Платон и Марк извинение и тоже начинают смеяться.

Машка не понимает, но тоже улыбается, глядя на старших.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри отпускает. Дети — они такие. Они могут смеяться даже в аду.

— Ну это…

Платон вытирает слезы.

— У нас теперь тоже есть брат от чужой тети?

— Да, — говорю. — У папы есть еще сын.

— У папы, — уточняет Ия, и в её голосе — сталь. — Не у мамы. У папы.

— Ия, — говорю я. — Ваня — ваш брат. Это всё, что пока все должны знать.

Слава не выдерживает.

Сын отходит от окна, садится рядом с Платоном, смотрит на меня тяжелым взглядом.

— У нас с вами есть брат, — говорит он. — Всё, ребята. Пока хватит.

Платон переводит взгляд на меня, потом на Славку. В его глазах — недетская серьезность.

— Папа, — интересуется сын. — Ты что, уйдешь от нас? И будешь к нам в гости ходить?

У меня сердце останавливается.

— Платош, ну что ты, — говорю, как можно спокойнее. — Нет, конечно. Я никуда от вас никогда не уйду.

— Правда?

Марк поднимает голову и закусывать губу.

— Правд..

Тянусь, глажу его по волосам.

— Вы мои дети. Я вас очень сильно люблю. Это моя семья. Это мой дом.

— А маму ты любишь? — спрашивает Платон.

— Обожаю, — говорю я. — Я без нее жить не могу. Я маму люблю с детства.

— А мама кричала, что вы разводитесь, — тихо выдыхает Марк.

— Мама имеет право так сказать, — осторожно отвечаю я. — Но чтобы не случилось, у вас есть папа и мама. И мы вас всех любим.

— А ты всё-таки не будешь с нами жить?

Платон смотрит на меня, и в его глазах — страх. Тот самый, который я видел у Маринки в детстве. Страх, что уйдут.

— Я всегда буду с вами, — говорю, прижимая Машку крепче к себе.

— Вы всегда будете со мной. Вы мои дети.

— А этот Ваня? — спрашивает Платон. — Он будет с нами жить?

— Ваня ваш брат, — говорю я. — Сейчас он болеет. Когда поправится — я его привезу.

Платон и Марк хмурятся, но молчат.

Ия смотрит на меня с сомнением.

Слава хмыкает и спрашивает у младших:

— Вам все понятно?

— Да. Брат…

Платон кивает.

— Это здорово.

— Ну и замечательно, — отвечаю, выдыхая с облегчением. — На этом, вроде как, всё. И порешали.

Мне кажется, что один груз с моих плеч упал. Детям я, как смог, всё обозначил.

Они теперь пусть и не всё, пусть и не понимая до конца, но уже знают.

После разговора Платон и Марк заходят в детскую.

Машка уснула на руках, я её отнес в кроватку. Укладываю, поправляю одеяло.

— Папа, ты точно от нас не уйдешь? — шепчет Плат.

— Нет, конечно, — говоря, сажусь на корточки, беру его за плечи. — Куда я от вас уйду? Я вас люблю. Вы мои дети. Я никогда от вас не уйду.

— Но мама сказала, что ты с нами больше не живешь, — говорит Марк, и голос у него дрожит.

— Мама говорит, как считает, — поясняю тихо. — Но я с вами живу. Я здесь с вами.

— А где его мама? — спрашивает Платон. — Ванина.

— Ванина мама умерла, — тихо говорю я.

— Умерла? — Платон округляет глаза. — Значит у Вани нет мамы. Жалко.

— Да, грустно…

Киваю, случайно сына.

— Поэтому он будет жить с нами.

— С нами? — Марк смотрит на меня. — В нашем доме?

— В нашем доме, — говорю, сам себе не веря. — Он же наш…

Мальчишки переглядываются.

Потом Платон пожимает плечами:

— Ну ладно. Пусть живет. Раз у него нет мамы.

Уложив принцессу спать, возвращаюсь в гостиную.

Ия сидит на диване. Смотрит на меня, на братьев, на Славку, который застыл у окна.

Потом подходит, обнимает меня. Крепко, как в детстве.

— Папа, — шепчет дочь. — Я не хочу, чтобы вы с мамой разводились.

— Я тоже не хочу, — отвечаю, прижимая ее к себе. — И сделаю всё, чтобы этого не случилось.

— Мама обижается и злиться, — вздыхает дочь.

— Да, — качаю головой. — Но… Маме больно.

— И нам больно…

Ия отстраняется, смотрит на меня.

— Мне, Славке, Платону, Марку, Машке. И Ване, наверное, тоже больно. И маме больно. И тебе больно. Всем больно.

Я молчу. Что я могу сказать? Дочь права…

Савва

Приезжаю в больницу. Каждый день одно и то же — коридоры, запах лекарств, капельницы, лица людей, которые ждут чуда или готовятся к худшему.

Не знаю, чего жду я. Наверное, того, что моя любимая Маришка посмотрит на меня не волком, а человеком.

Захожу в палату.

Маринка лежит, отвернувшись к стене. Плечи напряжены, спина прямая — вся как струна. Делает вид, что не хочет со мной разговаривать. Но…

Я всегда вижу, когда вхожу, её глаза начинают светиться. Чуть-чуть. На долю секунды. А потом она гасит этот свет, потому что не позволяет себе радоваться мне. Потому что сейчас я — враг.

Я знаю этот взгляд. Она всегда так смотрела, когда я возвращался с гор.

Сначала — вспышка, как молния.

А потом наигранное спокойствие, словно она не ждала, не боялась, не молилась всем богам, чтобы я вернулся живым.

Сажусь на стул рядом с кроватью.

Смотрю на затылок моей красавицы, на волосы, рассыпавшиеся по подушке.

Впервые замечаю, что Маринка давно не стриглась и не красилась.

Перевожу взгляд на руки. Лак облез, ногти обгрызены.

Начинаю соображать, когда жена перестала следить за собой. Мне это не нравится. Думаю, надо с Ией поговорить об этом. Но…

Сначала все же с Мариной.

— Мариш, может, поговорим? — выдыхаю тихо, почти умоляюще. — Давай обсудим.

Жена молчит. Потом резко поворачивается, и я вижу её лицо — бледное, глаза огромные, под ними круги.

Понимаю, что она не спала. Опять не спала.

— Мы всё обсудили, — отвечает Марина сухим, колючим тоном. — Я тебе сказала. Я с тобой развожусь. Мы разводимся. Я не буду с тобой больше жить. Никогда тебя не прощу. Не люблю тебя. Ненавижу тебя…

Маринка тараторит, я не перебиваю, зная, что ей надо выговориться.

— То есть твоё решение окончательное?

— Да…

Жена дергает плечом и отворачивается.

— Это моё окончательное решение.

Молчу. Смотрю на неё. Потом говорю:

— Марин, ну сколько можно? Я пришёл не враждовать.

— А зачем ты пришёл?

Марина снова поворачивается в мою сторону, и в глазах — «адский огонь».