— Ты пришёл меня уговаривать? Убеждать? Давить на жалость? Не надо. Я всё решила.

— Я пришёл тебя проведать, — говорю. — Узнать, как ты. Как самочувствие.

— А тебе не всё равно?

— Не всё равно, — отвечаю примирительно.

Маринка хмыкает и опять отворачивается. Но…

Я вижу, как дрогнули её плечи.

У меня сердце кровью обливается.

Хочется обнять мою строптивицу. Прижать ее к себе. Посадить на колени. Качать, как ребенка. Целовать пальчики.

Я ужасно по ней скучаю. Каждый час, каждую минуту.

Не знаю, как ещё ей объяснить, что я безумно виноват. Что я готов на всё. Что сам себя ненавижу за содеянное. Что люблю её до дрожи.

— Марин, — выдыхаю очень тихо. — Я ужасно виноват. Знаю, что обидел и ранил тебя. Но…Я очень тебя люблю. Детей наших очень люблю. Я не хочу рушить семью. Хочу, чтобы всё осталось так, как есть.

Марина молчит. Потом садится на кровати, поджимает ноги, обхватывает колени руками. Смотрит на меня — исподлобья, как волчонок.

— Ага, — говорит. — И ещё выродка своего притащить в нашу семью и повесить на мою шею.

От слова «выродка» меня дергает. Еле сдерживаю себя, чтобы не осадить жену.

— Мариш, ребенок ни в чем не виноват. Он сиротой остался. Так получилось...

— Это не объяснение, Савва. Так получилось. А если у меня так получится? — её голос срывается на высокие ноты. — Давай я гульну на стороне. Схожу налево с чужим мужиком, рожу ребёнка.. Ты простишь меня? Примешь нагуляша?

От чуши, что Марина несёт меня разбирает злость. Прямо тряхнуть ее хочется. Но…

Я терпеливо держу себя в руках и произношу:

— Не говори ерунды, Марин…

— Вот видишь…

Жена снова отворачивается, как обиженный ребенок.

— Не говори ерунды. А почему тебе можно, а мне нельзя?

— Марина.., — пытаюсь её остановить, потому что красавицу мою снова несёт.

— Ага… помню я, — произносит она злым и колючим, как наждак, голосом. — Помню, как ты в догонялки с той дылдой на катке играл. Видел, что мне неприятно и все равно гонялся за ней…

Замираю. Каток? Дылда?

— Мариша, тебе тогда пять было, а мне десять, — говорю осторожно. — Не говори чепухи.

— Чепухи?!

Маринка вскидывает голову, глаза горят.

— А Ленка из соседнего подъезда? Ты ей портфель носил. А я свой сама таскала. Своими маленькими ручками. А ты носил её и улыбался ей.

Смотрю на неё и не верю своим ушам.

Она и это помнит?

Ей было семь, чёрт возьми!

— Марина, у Лены рука была сломанная, — отвечаю резко. — Она не могла сама носить портфель. А ты была здорова.

— Ага, здорова…

Маринка капризно кривит губы.

— А мамаша одноклассника Платона, которую ты подвозил? Тоже была больная? Ты и с ней успел отметиться…

— С какой ещё мамашей? — переспрашиваю, потому что уже запутался в ее упреках и претензиях.

— Не делай вид, что не помнишь, Савка. Ту, что на собраниях сидела и глазами тебя раздевала! — уже кричит Марина, не сдерживаясь. — Ты её еще домой возил! Помнишь?

— Я её подвозил один раз, когда у нее машина сломалась, — отвечаю спокойно, но внутри уже закипает. — Она живёт на соседней улице. Просто по пути было.

— По пути, по пути…

Марина качает головой.

— Она, кстати, тоже ребёночка родила. Ты не знал? Через девять месяцев после того, как ты ее подвозил.

— Марина, это бред….несусветный…

Встаю, потому что сидеть уже не могу.

— Ты сама понимаешь, что говоришь?

— А продавщица в нашем кафе? — продолжает Маринка, не слыша меня, потому что она снова сошла с тормозов. — Вечно смотрит на тебя масляными глазками. Я видела, как она тебе улыбалась, когда мы за кофе заходили. И ты ей тоже улыбался в ответ.

— Это называется вежливость, — говорю сквозь зубы.

— Вежливость?

Марина смеётся, но смех этот её страшнее крика.

— Вежливость у тебя в штанах стоит, Савва. Вежливость тебя на Алтае затащила в постель к чужой бабе...

Я молчу. Потому что сказать нечего. В этом случае она права. В корне права. Но…

Всё остальное — это бред. Это её боль, её страх, её детская травма, которая сейчас вылезает наружу и пожирает нас обоих.

— Ты меня ещё психической объяви, — вдруг выдает Маринка, и я вздрагиваю. — То-то смотрю, ко мне психиатр и психотерапевт ходят каждый день. Говорят, что у меня проблема и надо нервную систему поправить.

— Марина...

— Да-да, я не слепая…

Марина смотрит на меня. В её глазах — слёзы, которым она не даёт пролиться.

— Я знаю, что ты с ними обсуждаешь меня. Знаю, что ты считаешь меня сумасшедшей. Знаю, что они мне пилюли какие-то прописали. Я, кстати, не пью теперь никакие таблетки. Не хочу стать овощем…

Слушаю, охреневаю и злюсь.

Злюсь на себя, что сам своими руками довел любимую до такого состояния.

На врачей, что вместо помощи, еще больше загнали ее в угол. И теперь она ощетинивается, как щенок, которого хотят поймать сеткой.

На Маринку, что не хочет слушать, слышать и понимать.

Пусть не меня. Здесь понятно. Я сейчас ее триггер. Но…

Врачей уж всяко могла бы и послушать…

Пытаясь хоть как-то снизить градус накала Маринкиных эмоций, говорю твёрдо:

— Я не считаю тебя сумасшедшей. Никогда не считал. Мариш, пони…

— А что тогда?

Мариха вскидывает голову и резко перебивает меня.

— Что, Савва? Объясни мне. Я хочу понять.

— Считаю, что тебе больно. Считаю, что тебе страшно. Считаю, что ты не заслужила того, что я сделал, — говорю сипло, потому мой голос срывается. — Считаю, что ты имеешь право злиться, кричать, ненавидеть меня. Но я не считаю тебя сумасшедшей. Слышишь? Я люблю тебя… Ты и дети самое дорогое, что есть в моей жизни…

Пока объясняю то, что чувствую и знаю на самом деле, наблюдаю за женой.

Марина молчит.

Губы… Мои любимые губы дрожат.

Слёзы всё-таки текут — по щекам, по подбородку, капают на больничную простыню.

— Уходи, — шепчет Маришка. — Пожалуйста. Уходи.

— Марин...

— Уходи, Савва. Я не могу сейчас... Я не могу. Я сейчас начну кричать и ругаться…

Не желая сделать любимой еще больнее, встаю. Иду к двери.

Оборачиваюсь. Маришка сидит, обхватив колени, и плачет. Маленькая, худенькая, беззащитная. Моя девочка. Моя боль.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.

Она не сдаётся. Она не сломается. Она будет стоять на своём до конца.

И я не знаю, как её переубедить. И можно ли вообще это сделать.

Иду в отделение к психиатру. Он меня приглашал.

— Савва Андреевич, — встречает врач приветливо, но в глазах — усталость. — Я хотел с вами поговорить. По поводу медикаментозной помощи вашей жене.

— Слушаю, — отвечаю сухо и сажусь напротив.

— Мы с ней каждый день общаемся, — он листает какие-то бумаги. — Я считаю, что пациентке обязательно нужно принимать лекарства.

— Доктор, — обращаюсь резко. — Я не хочу, чтобы моя жена становилась овощем. Или зависимой от этих препаратов.

— Это не такие препараты, о которых вы говорите.

Врач смотрит на меня поверх очков.

— Они просто стабилизируют состояние пациентки. Ваша жена перестанет быть нервозной, тревожной. Сможет по-другому посмотреть на всё, когда у нее не будет всплесков...

— Я понимаю…

Киваю, потому что снова вижу Марину и «бесовский» огонь в её глазах.

— Делайте то, что нужно. С точки зрения врача — грамотно и правильно.

— И ещё…

Психиатр замолкает, собирается с мыслями.

— Я разговаривал с пациенткой о том, что стало причиной...

— Вы считаете, причиной стала ситуация с изменой и ребёнком? — уточняю, сам зная ответ на свой вопрос.

— Безусловно, для любой женщины это очень серьёзная ситуация, — отвечает спокойно врач. — Она негативно влияет на психику даже здорового человека. Но… у вашей жены это всё наслоилось на детскую травму. Если бы её нервная система была более стабильной до этого, восприятие ситуации могло быть бы другим. Менее разрушительным. Хотя…