Смотрю на совсем худющего малыша и думаю: господи, что же мне с тобой делать?

Мамка тебе нужна. Женщина, которая бы обняла, прижала, поцеловала, дала свое тепло и свою силу.

— Нина Константиновна, — поворачиваюсь к няне. — Я вас очень прошу, вы с ним, как с ребёнком своим собственным. Он прям бедн...

— Да, — кивает она. — Всё время плачет. К маме хочет. И к папе хочет.

— Да-да, я понимаю, — говорю. — Но… У меня дома у самого пятеро детей. И мне надо как-то тоже за ними смотреть.

— Ну, у них же, наверное, тоже няни есть? И мама? — женщина говорит и смотрит на меня внимательно.

— Мама... в больнице.., — отвечаю, чувствуя боль в груди и ком в горле. — Заболела мама...

Думаю про Маринку. Сердце сжимается.

Держу Ваню на руках, ношу по комнате, играю с ним. Он смеётся — первый раз за несколько дней. У меня внутри немного оттаивает.

Маленький. Мой. Кровь моя.

Как только Ваня засыпает, я мчусь в больницу. Сначала — к лечащему врачу.

Терапевта встречаю в коридоре, она жестом приглашает в кабинет.

— Савва Андреевич, состояние вашей жены уже лучше, — говорит она. — Но помощь врачей всё ещё нужна. Я имею в виду, Марине Михайловне нужен хороший специалист. Психиатр и психотерапевт. С ней работать надо.

— Понимаю…

Киваю, думая, как поговорить с Маришкой, чтобы ее снова не понесло.

— Мы, в принципе, уже можем её выписать, — продолжает врач. — Но вы поговорите с нашими специалистами. Я бы посоветовала санаторий. Есть такие санатории закрытого типа. В них неврозы лечат. Если сможете жену устроить в такой, за деньги, — это будет хорошо. Она там отвлечётся, получит терапию, подышит воздухом. Уверена, ей станет значительно лучше. Я в выписке напишу свои рекомендации…

Благодарю врача за совет и помощь и выхожу.

Иду к психиатру и психотерапевту. Они меня уже ждут.

— Савва Андреевич, мы опять крутимся вокруг ситуации, — говорит психотерапевт.

— Что с этим делать дальше? — уточняю, впервые реально не понимая, как вытащить Маринку из ямы, которую я сам выкопал.

— Я вам уже объясняла: медикаментозную терапию мы с коллегой назначили. Но… Ваша супруга не хочет принимать лекарства. Пока ей ставят капельницы общеукрепляющие. В них вводят препараты для стабилизации нервной системы и сна.

— А дальше что? — уточняю, сжимая пальцы в кулаки.

— Дальше будет видно, — говоря, психотерапевт смотрит на меня внимательно. — В последние дни по моим наблюдениям Марина Михайловна стала значительно спокойнее. Но… Ей нужна терапия…

— Хорошо, — киваю. — Я вас понял. Мне терапевт посоветовала про закрытый пансионат, где лечат неврозы.

— Да-да, — оживляется психиатр. — Мы обсуждали этот вопрос. Я считаю, что для вас и вашей супруги это очень хороший выход. Вы побудете время врозь. С ней «поработают» хорошие специалисты… Она отдохнёт от быта, детей, проблем, на все посмотрит под другим углом…

Получив список санаториев, прощаюсь с врачами и уточняю:

— Можно мне пообщаться с женой?

— Ну, так как мы всё равно будем готовить её к выписке, то, безусловно, вам лучше с ней поговорить, — отвечает психиатр, пожимая мне руку.

С тяжелым сердцем иду к Марине.

Захожу в палату. Моя любимка лежит, копается в телефоне.

Увидев меня, резко прячет его под подушку.

Как будто я не знаю, что она переписывается с адвокатом.

— Мариш, ты как?

— Без тебя было значительно лучше, — язвит она и отворачивается.

— Я тебя понял, — говорю примирительно. — Ты с детьми общалась?

— Да, переписываюсь со всеми, — сухо отвечает Марина.

— Молодец, хорошее дело. У нас всё нормально. Детвора здорова, присмотрена. Благо каникулы, уроками заниматься не надо.

Сажусь на стул, рассказываю про нашу жизнь без нее:

— Вчера взял выходной. Утром с мальчишками футбол гоняли. Платон и Марк построили луноход. Днем ездили с ребятами на скалодром. Ия отказалась, у нее была свиданка. Платон с Марком как две обезьянки лазали по скале. Славка тоже. И Машка пыталась забраться, еле оттащили. Вечером с Манюней сказку читали, так и уснули в нашей спальне.

Маринка слушает. В некоторых моментах хихикает. Я показываю фотографии — она смотрит, и я вижу, как теплеют её глаза.

— Да, я видела фотографии, — фырчит моя кошка. — Дети присылали.

— Это очень хорошо, — хвалю жену и пока она на позитиве решаюсь сказать про санаторий. — Мариш, есть предложение – санаторий. Отдохнёшь, воздухом подышать, на ванны и массажи походишь. Я пока это время побуду с детьми.

— Для чего?

Марина резко вскидывает голову, и в глазах снова сталь.

— Для того, чтобы дети смогли привыкнуть к твоему нагуляшу? Ты какого хрена моим детям про своего выродка рассказал? Я тебе разрешала с моими детьми об этом говорить? — Маринка начинает шипеть. как кошка.

— Марин, ты чего опять заводишься? — говорю устало.

— Я не завелась, Мамонтов…

Марина садится на кровати, смотрит на меня в упор.

— Я тебе ещё раз говорю: мы с тобой разводимся. И твоего... этого выблядка я воспитывать не буду.

От слов Марины морщусь, но терпеливо молчу. Знаю, что ее опять понесёт.

— Хорошо, не переживай.., — произношу после паузы. — Я тебя услышал...

— Нет, не услышал, Савва…

Марина упрямо мотает головой.

— Мы разводимся. Другого варианта нет. Ты понял?

— Марин, я все понял. Хочешь разводиться — будем разводиться.

Соглашаюсь. Для того чтобы её не нервировать. Но…

Внутри всё кипит.

— Ты подумай, пожалуйста, по поводу санатория, — мягко повторяю информацию.

— И не собираюсь думать, — вскрикивает Марина, «тьфукает» и отворачивается. — Не надо делать из меня чокнутую. Я нормальная. Ни в какой санаторий не поеду.

— Марина...

— Да… я наняла хорошего адвоката, — перебивает она меня. — И буду с тобой разводиться, — упёрто повторяет Марина, как заклинание.

— Хорошо, — соглашаюсь, пытаясь зажать нерв и боль в груди. — Я тебя услышал.

— Всё. Уходи. Не хочу больше с тобой разговаривать.

Марина демонстративно поворачивается к стене.

Понимаю, что она капризничает. Гнёт свою линию.

— Ну не хочешь — не будем разговаривать, — отвечаю тихо.

— И ты всё нам отпишешь. И дети останутся со мной. И ты не будешь с ними видеться…

Мариха несет пургу, а я думаю, что жить без неё не могу.

— Марин не хераборь. Прошу. Я и так все переписал на тебя и детей. Ты же знаешь…

— Ну мало ли, — говорит она, кусая губы. — Я так, на всякий случай напоминаю. А то все отдашь бастарду, а своих детей бросишь…

Слушаю свою любимую дурынду, а у самого желание — схватить её в охапку, прижать к себе так, чтобы она не могла вырваться. Уткнуться носом в её макушку и дышать ею. А потом целовать до опухших губ, чтобы вся дурь вышла. — Ладно, — встаю. — Отдыхай.

— Да… Давай сваливай своему левому сыну..

Машет она рукой, а я слышу слезы в ее голосе.

Вздыхая выхожу из палаты. Мысленно матерюсь на себя, понимая, что Марина не сдаётся.

И будет продолжать стоять на своём и прогибать меня, как она это делала все эти годы. Но…

Я все равно буду рядом. Всегда. Потому что люблю эту дуру больше жизни...

Марина

Собираю вещи. Долго, медленно, как будто надеюсь, что кто-то войдёт и скажет: «Постой, всё было ошибкой».

Даже замираю на секунду, прислушиваюсь.

Может, сейчас откроется дверь, зайдёт Савка и скажет, что пошутил.

Что никакой женщины не было.

Что никакого ребёнка нет.

Что это всё — страшный сон, и я сейчас проснусь. Но…

Никто не входит. Только медсестра заглядывает, желает удачи, и я киваю, не поднимая глаз.

Удачи. Какая удача? Моя жизнь разбита вдребезги.

Складываю пижаму, зубную щётку, телефон.

Руки дрожат.

Смотрю на пустую койку и на пол — там, где Савка сидел на полу, положив голову на одеяло. Где шептал: «Ты — центр моей вселенной».