Повторяю эту фразу, словно эти слова что-то значат теперь. Словно они могут склеить то, что разбилось.

Стою. чего-то жду…

Знаю, что Мамонтов внизу, ждёт.

Сердце колотится в горле.

Часть меня хочет, чтобы он уехал.

Часть — чтобы стоял и ждал, как стоял тридцать лет назад на детской площадке.

И тут слышу его шаги в коридоре.

Я знаю эти шаги. Много лет знаю.

Шаг — пауза — шаг.

Савка всегда так ходил — уверенно, тяжело, как будто земля должна быть ему благодарна.

Ненавижу себя за то, что всё ещё узнаю.

Что внутри всё переворачивается, когда он входит.

— Мариш, я за тобой, — говорит муж, я его уже называю бывший, тихо.

Голос — тот самый, от которого у меня всегда подкашивались колени. Но…

Сейчас я заставляю себя смотреть на него холодно. Заставляю смотреть и не чувствовать.

Не чувствовать ничего.

— Не называй меня так, — отвечаю, не глядя. — Не имеешь права.

Мамонтов молчит.

Чувствую его взгляд — тяжёлый, усталый.

Внутри всё кричит: «Посмотри на него! Он страдает! Ему тоже больно!». Но…

Я затыкаю этот голос. Нет…

Предателю не может быть больно. Не после того, что он сделал.

— Хорошо, — он подходит к кровати, смотрит на мои вещи. — Давай помогу.

— Не трогай!

Я выхватываю сумку из его руки.

— Не прикасайся к моим вещам. И ко мне не прикасайся.

Мои пальцы касаются его — на секунду, случайно. И меня прошивает током. Тело помнит. Тело всегда помнит. А я хочу забыть.

— Марина.., — очень тихо выдыхает Савчик.

— Что — Марина?

Поднимаю голову, смотрю на него.

Внутри всё кипит.

Слова рвутся наружу.

Не могу их остановить.

— Ты подонок, Савва. Ты меня предал. Ты предал нашу любовь. Ты сломал мою жизнь. Ты слышишь? Сломал!

Мамонтов молчит. Стоит и просто смотрит.

У него под глазами круги, лицо осунувшееся.

Он похудел. Рубашка висит мешком.

Мне почти жаль его. Почти. Но…

Жалость — это не любовь.

Любви я больше не чувствую.

Или чувствую, но ненавижу себя за это.

— Я не отдам тебе детей, — цежу сквозь зубы. — Слышишь? Детей тебе не отдам.

— Я только помочь.., — тихо говорит он.

— Убирайся!

Указываю пальцем на дверь.

— Убирайся со своей помощью. И со своей жалостью. И со своим... со своим ублюдком!

Слово вылетает, и я вижу, как Савва вздрагивает. Как сжимаются его челюсти.

В его глазах — боль. Настоящая. Непритворная.

И мне становится страшно. Не оттого, что он злой. А оттого, что мне всё равно. Или не всё равно? Я сама пока не знаю.

Савва молчит. Кивает, поворачивается и уходит.

Смотрю на дверь, которая закрывается за ним. Слышу его шаги — удаляются, становятся тише.

И вдруг мне хочется побежать за ним.

Закричать: «Постой! Не уходи!». Но…

Я стою как вкопанная. Сжимаю сумку так, что лямка врезается в ладонь.

— Дура, — шепчу себе. — Ты дура, Марина.

Звоню в такси. Выхожу через другой выход. Чтобы не видеть его машину. Чтобы не видеть его. Чтобы не разрыдаться прямо здесь, на больничном крыльце.

В такси равнодушно смотрю в окно.

Дома, деревья, люди. Всё как обычно.

А у меня внутри — конец света.

Таксист что-то говорит, я не слышу.

Киваю, хотя не понимаю о чём.

Мысли далеко. Мысли там, в больнице, где я оставила его одного. Или он оставил меня. Я уже не разбираю.

Дома — тихо. Слишком тихо. Дети, наверное, в своих комнатах, ждут.

Меня встречает экономка. Перекидываемся парой ничего не значащих слов пол здоровье и дела.

Ставлю сумку в прихожей, смотрю на себя в зеркало. Бледная, глаза красные, под глазами круги. Как будто не я — чужая тётка.

Провожу рукой по лицу, поправляю волосы. Надо быть сильной. Ради них. Ради детей.

Прохожу в гостиную. Слышу шёпот на втором этаже. Они знают. Конечно, знают.

— Ребята, идите сюда, — зову, и голос дрожит. Я делаю вдох, выдыхаю. Спокойно. Надо говорить спокойно.

Детвора летит ко мне.

Обнимаю и целую своих птенчиков.

Слава — серьёзный, взрослый.

Ия — с мокрыми волосами, в глазах тревога. Платон и Марк смотрят на меня, как котята, которые чувствуют, что что-то не так.

Машка на руках у няни, улыбается, тянет ко мне руки.

Забираю Машулю, сажусь на диван.

Моя кроха тёплая, еще пахнет молоком и детством.

Прижимаю дочуринку её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко.

Дети рассаживаются вокруг. Смотрят на меня. Ждут.

Слова не идут.

Открываю рот — и не могу вымолвить ни звука. Как же это сказать? Как объяснить им, что их отец, их герой, их скалолаз — предатель?

— Я должна вам кое-что сказать, — начинаю, и голос срывается. — Ваш отец... он нас предал...

— Мам, — перебивает меня Ия

— Дослушайте, — останавливаю дочь и вижу, как она сжимает губы.

— У него, как это сказать, была чужая женщина. Она родила вашему отцу мальчика. Это ваш... ваш брат.

Слова выходят острыми и колючими.

Чувствую, как они режут не только меня, но и моих детей.

Знаю, но не могу остановиться. Потому что считаю — дети должны знать правду. Должны понять, какой он. Должны ненавидеть его так же, как ненавижу я.

— Это предательство, — выдыхаю. — Понимаете? Предательство.

Марк смотрит на меня огромными глазами. В них — непонимание и страх.

— А что, папа нас больше не любит? — спрашивает он, и голос у него дрожит.

И внутри у меня всё обрывается.

Как я могу сказать ему, что папа их любит?

Но и не могу сказать, что не любит, потому что для Савки дети — самое дорогое. Он за них жизнь отдаст.

Опускаю ответ на вопрос Маркуши, говорю нейтрально, отводя взгляд:

— Он будет с вами встречаться…

— А жить он с нами не будет? — спрашивает, хмурясь Платон.

В голосе сына — обида. Он уже всё понял. Слишком умный для своих одиннадцати лет.

— Нет, — отвечаю мягко. — Не будет.

— Фочу к папе!

Машка, словно понимает все, начинает плакать, вырывается, тянет руки к двери.

— Папа, папа!

— Машуль, тихо… Все хорошо, милая…

Прижимаю дочуринку к себе. Но…

Она бьётся, плачет громче.

Чувствую её маленькие кулачки на своей груди, её слёзы на своей щеке.

И понимаю, что делаю детям больно. Но…

Не могу иначе.

Слава молчит. Сидит, уставившись в пол. Я вижу, как «ходят» его желваки.

Ия вздыхает. Но…

Я вижу, как она кусает губы, как дрожат её ресницы.

— Почему вы молчите? — обращаюсь к старшим. — Вам мне нечего сказать?

— А что сказать?

Ия поднимает голову, и в её глазах — боль, которую я не хочу видеть.

— Что папа козёл? Ты уже и сама сказала.

— Ия!

— Мам, может, не надо так радикально?

Дочь смотрит на меня, и я вижу — она не осуждает. Она боится.

— Отец тебя любит. И нас любит. Мы его тоже. Мы же семья.

— Семья?

Чувствую, как внутри закипает злость. Злость на неё. На себя. На Савку.

— Какая семья, если он...

— Если он ошибся? — перебивает Ия. — Пусть папа оступился. Глупо, больно, неправильно. Но… он же не перестал нас любить.

— Ты не понимаешь, дочь…

Качаю головой, думая, как правильно объяснить.

Ия не понимает. Она молодая, она не знает, что такое предательство. Она не чувствует эту боль.

— А ты попробуй понять.

Ия встаёт рывком с дивана.

— Что мы все сейчас чувствуем. Я, Слава, Платон, Марк, Машка. Мы между вами. И нам больно. Дай мне Машу. Я ее успокою…

Забрав малышку, Ия уходит на кухню.

Слышу, как гремит посудой — она что-то роняет, наверное, руки дрожат.

Платон и Марк переглядываются, потом встают и уходят в детскую. Молча. Не сказав ни слова. Машку из кухни выносит няня — она всё ещё плачет, тянет руки к двери.

Я остаюсь с одним Славой. Моим первенцем. Моим мальчиком, который уже взрослый.

— Думаешь, я не права? — обращаюсь к сыну. — А отец прав?