Славка поднимает голову. Смотрит на меня.

В глазах сына — вселенская тоска, которой не должно быть у девятнадцатилетнего парня. И что-то ещё. Что-то, чего я боюсь.

— Мам, я не думаю, кто из вас прав или не прав, — отвечает Слава ровно. — Я вижу, что всё летит в одно место с космической скоростью. И ещё я знаю, что люблю вас обоих. И выбирать между вами не буду.

Сын встаёт и уходит в свою комнату. Слышу хлопок двери.

Сижу одна. В тишине. Машка перестала плакать, только всхлипывает в своей комнате.

В доме — пустота.

Чувствую, как эта пустота заполняет меня изнутри. Как вакуум. Как чёрная дыра.

Сжимаю подушку, прижимаю к лицу. Хочется кричать. Но…

Я не кричу. Не могу. Слова застряли в горле.

«Мы между вами. И нам больно».

Дочь права. Но…

Я не знаю, как иначе. Как сделать, чтобы не было больно. Чтобы дети не страдали. Чтобы я не страдала. Чтобы он...

Я не хочу, чтобы Мамонтов не страдал.

Пусть страдает. Пусть мучается. Как я мучаюсь.

Вечером приезжает Савва.

Слышу, как открывается дверь, как он проходит в холл прихожей. Снимает обувь — я знаю этот звук. Знаю каждое его движение. Не выхожу. Сижу на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем.

Заварила три часа назад, даже не пригубила.

Мамонтов заходит. Вид у него вымотанный — плечи опущены, лицо серое. Как будто он носил мешки с цементом весь день.

Мне снова его почти жаль. Почти. Но жалость — это не любовь. Моя любовь умерла.

Или нет?

Я все еще не знаю ответ на этот вопрос.

— Зачем пришёл? — спрашиваю холодно.

— К детям, — говорит. — И к тебе. И здесь мой дом…

— Ко мне не надо, — встаю. — Детям я уже всё рассказала. Можешь уходить. Это больше не твой дом…

— Что ты сказала детям, Марина?

— Правду…

Ч чувствую, как снова закипаю. Как гнев поднимается изнутри, застилает глаза.

— Что ты предатель. Что у тебя есть сын от другой. Что ты разрушил нашу семью.

— Марина.., — Савка произносит мое имя со стоном.

— Убирайся! — кричу, срываясь.

Сама пугаюсь своего крика, но остановиться не могу.

— Убирайся из моего дома!

— Это наш дом, — тихо произносит Савва. И в его голосе — столько боли, что я на секунду замираю.

— Нет! Нет! И нет!

Подхожу к Мамонтову, толкаю его в грудь.

— Это мой дом! Моих детей! Твоему... твоему бастарду здесь не место! И тебе тоже!

Савка хватает меня за руки, пытается удержать. Его пальцы — горячие, сильные. Те самые руки, которые держали меня, когда мне было пять. Которые поднимали меня на вершины. Которые обнимали после родов.

— Марина, прекрати. Дети слышат.

— Пусть слышат!

Вырываюсь с криком.

— Пусть знают, какой их отец!

Толкаю его к выходу.

Савва не сопротивляется.

Позволяет себя вытолкнуть. Выходит на крыльцо, оборачивается. И в его глазах — такая тоска, что мне хочется разрыдаться.

— Я завтра приду, — говорит.

— Не приходи… Ты здесь никому не нужен.

Выбрасываю его вещи и захлопываю дверь.

Звук — как выстрел. Рикошетит в меня, сбивая волной.

Прислоняюсь к двери спиной.

Знаю, что Савка стоит на крыльце. Дышит. Молчит. Потом раздаются шаги.

Мамонтов уходит. Заводит машину. Уезжает.

Сползаю по стене. Сажусь на пол в холле, обхватываю колени руками. И плачу. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы дети не видели.

Слёзы текут по щекам, я не вытираю их. Пусть. Пусть вымоют эту боль.

— Дура, — шепчу. — Ты дура, Марина. Он пришёл. А ты выгнала.

Но… я не могла иначе. Не могла. Если бы он остался, я бы сломалась. Или убила его. Или себя. Я не знаю.

Слава спускается вниз. Молча подходит, ставит на пол стакан воды. Садится рядом. Не говорит ничего. Просто сидит.

Чувствую тепло сына. Его плечо касается моего. Он молчит, но я знаю — он со мной.

Потом приходит Ия. Садится с другой стороны, обнимает меня за плечи.

— Я так его любила, — шепчу, хлюпая носом. — Так любила...

— Знаем, мам, — тихо говорит Ия. — Знаем.

— И до сих пор люблю, — вырывается у меня, и я сама пугаюсь своих слов. — Ненавижу и люблю. Как это возможно?

— Это называется любовь, мам, — говорит Слава. — Она не уходит от того, что кто-то ошибся.

Молчу. Смотрю на свои руки — они дрожат. На обручальное кольцо, которое я так и не сняла. Палец под ним белый, непривычный. Надо снять. Надо.

Телефон пиликает. Смотрю на экран — сообщение от адвоката: «Завтра в 10:00 встреча. Подтвердите».

Пальцы дрожат. Я перечитываю сообщение три раза. Может, не надо? Может, всё отменить? Ия права — мы семья. Слава прав — любовь не уходит. Но…

Я вспоминаю его слова: «Мой сын Ваня будет жить с нами». Его сын. Не наш. Его. И меня накрывает снова.

Я отвечаю: «Да, всё в силе».

Убираю телефон. Смотрю перед собой пустыми глазами.

— Что ты ответила? — спрашивает Слава.

— Всё в силе, — говорю.

— Мам...

— Не надо, — перебиваю. — Я всё решила.

Ия сжимает мои плечи крепче. Слава молчит.

И я чувствую, как всё рушится. Вокруг меня. Внутри меня. Навсегда.

Или не навсегда? Я не знаю. Я ничего не знаю.

Знаю только, что завтра утром я пойду к адвокату. И подам на развод. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что если я этого не сделаю, я умру.

Или не умру. Или выживу. Или...

Я закрываю глаза и вижу лицо Савчика. Его глаза, когда он сказал: «Я завтра приду».

Он придёт. Я знаю.

А я выгоню. Или не выгоню. Я не знаю.

Я ничего сейчас не знаю…

Марина

— Рассказывайте, Марина, — мягко и спокойно говорит спокойно адвокат Кира Беляева, откидываясь на спинку. Мне нравится ее профессиональный голос — ровный, без эмоций..

Только я — не спокойная. Очень. Сижу на краю кресла, сжимаю ручку сумочки до боли в пальцах.

Пытаясь отвлечься, разглядываю кабинет адвоката. Он мне нравится. И запах тоже. Потому что пахнет дорого и статусно — ее парфюмом и кофе.

Всё как я люблю.

Думаю, о том, что тоже могла бы быть адвокатом. Диплом о высшем юридическом у меня есть.

«Вон Кира Беляева. По виду моя ровесница. Спокойная. Взгляд острый, как сканер, который видит насквозь», — думаю, вспоминая, почему я выбрала именно Беляеву.

Да… Ее мне посоветовали. Сказали, что она не проигрывает. Но…

Для меня было главным, что она женщина. Значит, меня поймёт.

— Я люблю Мамонтова с пяти лет, — выдыхаю, чувствуя, как слёзы уже подступают, но я их глотаю. — С пяти лет, Кира. Он водил меня на каток. Держал за руку. Говорил: «Я никуда не уеду». Мы очень рано стали родителями. Все по любви. Я ездила все время с ним везде. В горы, на море, на соревнования. Рожала ему детей. Пятерых. Не спала ночами. Боялась, что упадёт, разобьётся. Я жила им. Дышала им. И только один раз — один! — не поехала с ним на Алтай. Поссорились. Дурацкая ссора, я уже и не помню из-за чего. Он уехал один. И там... там он изменил мне с какой-то бабой.

Голос срывается. Я делаю паузу, собираюсь с силами.

— И не просто изменил. Ребёнка ей сделал. Сына. Эта женщина умерла недавно — рак. И теперь Савва решил, что этот мальчик будет жить с нами. В моём доме. С моими детьми.

Я сжимаю пальцы в кулаки и все таки восторг носом.

— Я не хочу. Я не приму этого нагуляша. Я лучше чужого из детского дома возьму. Но… Не этого. И у меня самой пятеро. Я света белого не вижу. Я в больнице сейчас лежала, Кира. У меня случился нервный срыв. Потому что меня накрыло от подлости Мамонтова. Накрыло с головой...

Беляева кивает, что-то помечает в блокноте.

Её лицо не меняется — спокойное, внимательное. Потом она поднимает голову.

— Марина, я должна вам сразу сказать. Многодетные семьи суд разводит даже в ситуации измены очень неохотно. Понимаете? У вас пятеро несовершеннолетних детей. Судья обязательно даст время на примирение. Месяц — но даст. Могут вмешаться органы опеки. Будут проверять жилищные условия, доходы, психологическую атмосферу. Уверена, что вам с мужем придется посетить психотерапевта.