— Ах, ты была вся липкая? — произносит Савва, улыбаясь.

И это его ехидная и пошленькая ухмылочка мне не нравится.

— Ты бы видела, что ты вообще выделывала! Как ты крутила жопой рядом со мной! Сама на хуй залезла и сама скакала. как ведьма на метле!

— Не ври! – шиплю, как змея, потому что ничего не помню.

— Зачем я буду тебе врать, Марин? Ты вообще такое чудила, что я за все годы жизни такого не видел от тебя.

Мамонтов усмехается, а я чувствую боль в горле и трогаю его.

— Горлышко болит, милая? Это от того, что кто-то под алкашкой возомнил себя «шпагоглотательницей», — хохоча, зло язвит Савва. — Твой глубокий заглот по самые бубенцы мне понравился. А еще ты, как сука течная, подставляла все свои дырки…

От слов Савки у меня окончательно срывает крышу.

На меня накатывает просто неуправляемая истерика.

Я начинаю под ним выгибаться, орать на него, оскорблять, бить кулаками, куда могу попасть.

И тут происходит то, чего я совершенно не могла ожидать.

Савка безо всякой прелюдии резко входит в меня.

Он делает всё так жёстко, что я вскрикиваю. Мне больно и пациент одновременно.

Да… Мне это нравится.

Моё тело предает меня и отвечает Мамонтову мгновенно, не слушая мозг, который вопит: «Остановись, что ты делаешь, вы же разведены, ты ненавидишь его!»

Но… я не ненавижу. И никогда не ненавидела. Я люблю его. Люблю так, что готова умереть от этой любви.

Савва переворачивает меня на живот, задирает бёдра, входит снова — резко, глубоко, до основания.

Я выгибаюсь, стону, царапаю простыни.

Он берёт меня жёстко и больно. Но…

Именно это мне сейчас и нужно. Нужно, чтобы он выбил дурь из моей головы. Чтобы он выжег стыд и позор. Чтобы он вернул меня себе. Насильно. Грубо. По-хозяйски.

— Моя сучка ебливая, — рычит он, вбиваясь в меня. — Ты моя. Поняла? Только моя. И ничья больше. Моя…

Я не отвечаю. Не могу, потому что меня накрывают ощущения и эмоции.

Потому я только стону и выгибаюсь навстречу, принимая каждое его движение.

С каждой секундой я сама вхожу в раж — двигаюсь с ним в такт, ловлю ритм, ускоряюсь.

Мамонтов хватает меня за волосы, тянет на себя, шепчет в ухо грязные слова, от которых у меня разбегаются по телу мурашки и дрожат колени.

Я не помню себя.

Я — животное. Я — самка. Я — его самка.

Сколько длится это безумие — не знаю.

Даже не могу сказать, сколько у меня было оргазмов. Но…

Их точно было много.

Один, второй, третий...

Они накатывают волнами, сменяют друг друга.

И я уже не различаю, где заканчивается один и начинается другой.

В какой-то момент меня просто накрывает, и я отключаюсь. Отключаюсь от того, что мне кажется — я возношусь.

У меня такое чувство, что Савка просто изгонял из меня дьявола.

Господи, такого в моей жизни не было никогда.

С этой мыслью я проваливаюсь в сон.

Когда открываю глаза — Саввы рядом нет.

Только тишина в квартире, смятая простыня, и моё бренное тело, которое ноет и помнит каждое его прикосновение.

Лежу, смотрю в потолок и понимаю: я не знаю, что будет дальше…

Марина

Думая о том, что будет дальше, снова провожу рукой по простыне — влажная, смятая.

Прижимаюсь лицом к его подушке. Она хранит запах Саввы.

Вдыхаю. Древесный аромат.

От мысли, что он все ещё здесь, внутри меня разливается тепло и нежность.

Мне кажется, что в ванной шумит вода.

Я улыбаюсь, прикрываю глаза.

Думаю, как Мамонтов сейчас выйдет, накинется на меня с нравоучениями, что я безответственная мать, а девки — проститутки.

Потом снова схватит меня, поцелует, прижмёт к себе.

И я буду отбиваться — из вредности и упрямства.

А после обниму в ответ. Мы будем «кожа к коже» ругаться и мириться. Как всегда. Как уже много лет.

Нежно–порочные мысли про Савку меня ухаживают, и я снова проваливаюсь в сон.

И впервые за много времени мне снятся прекрасные сны.

В этих снах — Савка. Дети.

Наши поездки на море, в горы.

Рождение детей.

Снова снится, как Савва первый раз взял на руки маленького Славку.

Мы тогда были ещё совсем молодыми.

Вернее, совсем молодой была я.

Вижу, как Савка бережно держит сына и смотрит на него с таким удивлением и восторгом, что у меня сердце замирает.

Как в калейдоскопе идут картинки, как мы вместе преодолевали трудности.

Как начинали жить с нуля — снимали квартиру, питались макаронами, экономя на всём.

Как нам было непросто вставать на ноги.

Как Мамонтов всегда и во всём мне помогал. Всегда старался оградить меня от проблем.

И мне всегда было хорошо и тепло рядом с ним.

И он был моей скалой, моей защитой, моим домом.

Вижу в картинках, первые шаги детей — Славка пошёл в год, Ия на месяц позже, Платон вообще никуда не торопился. Детский сад, школа, первые пятёрки, первые двойки, родительские собрания. Как мы строили дом — выбирали проект, нанимали рабочих, ругались из-за плитки в ванной.

Всё, что хранится на моей подкорке, всё счастье, о котором я забыла, плывёт в этом сне, и я вместе с ним.

Сама себе говорю:«Всё хорошо. Всё правильно. Всё — это жизнь. Наша жизнь. Машка — малышка…»

При мысли о Машуле резко распахиваю глаза.

В комнате уже сумерки — за окном фонари зажглись.

Вспоминаю, что даже не ходила в туалет всё это время — так и пролежала, отключившись.

Трогаю простыню рядом, не открывая глаз, — Саввы нет.

Удивляюсь. Сажусь на кровати. Встаю голая. Беру черный Савкин халат с кресла.

В квартире тихо и пусто.

Шум воды в ванной прекратился — значит, Савва ушёл.

Выхожу из спальни. Прохожу по коридору, заглядываю в комнаты.

Пусто. Только одна комната — бывшая детская — закрыта на ключ.

Хмурюсь. Такого раньше не было.

Иду в гостиную. На столе — записка.

Мои пальцы дрожат, когда беру листок. Почерк Саввы — размашистый, торопливый:

«Уехал к детям. Приходи в себя. Люблю. Твой Савва».

Записка греет душу.

Перечитываю её несколько раз.

Провожу пальцами по буквам.

«Люблю».

Мамонтов написал «люблю».

После всего. После клуба, после скандала, после того, как я назвала его...

Я сжимаю листок в кулаке, прижимаю к груди. Но…

Знаю, если дети с Саввой, то можно не волноваться.

И всё же решаю позвонить.

Нахожу телефон, который предусмотрительно Савва поставил на зарядку.

Хмыкаю — «заботливый». Даже когда зол.

Набираю номер Мамонтова. Абонент недоступен.

Удивляюсь.

Набираю Славу. Сын тоже вне доступа.

Звоню Ие. Ситуация повторяется.

С Платоном и Марком — то же самое.

Все телефоны вне доступа.

У меня внутри холодеет. Сердце бьётся быстрее.

— Что за ерунда? — шепчу вслух и звоню экономке.

Нина Петровна отвечает спокойно, будто ничего не случилось:

— Марина Вадимовна, дети уехали вместе с Саввой Андреевичем. Всё хорошо, не волнуйтесь.

— Куда уехали? — спрашивая морщусь, потому что сердце частит и бьет по ушам.

— Савва Андреевич не сказал.

— Надолго?

— Я не в курсе.

Выдыхаю, успокаивая себя тем, что с ними все хорошо. Но…

Внутри что-то царапает. Почему не предупредил? Почему телефон недоступен? Почему закрыта комната?

— Спасибо, Нина Петровна, — произношу, думая о своем. — Я скоро буду.

Кладу трубку.

Смотрю на закрытую дверь бывшей детской. Подхожу, дёргаю — заперто.

Раньше там хранились старые вещи и игрушки, которые дети переросли. Но…

Почему сейчас я не знаю, что там?

Начинаю вспоминать, где у нас ключи от комнат. Обшариваю все ящики, перерываю полки в прихожей, в шкафу.

Нахожу запасной ключ на связке в ящике комода. Вставляю в замок, поворачиваю.

Дверь открывается. Захожу.

Сначала меня неприятно передёргивает.