— Ма–а–ма? — лепечет она, столовой носик. — Ма–а–а–ма…

— Машенька, — шепчу я, протягивая к ней руки.

Машка смотрит на меня сонными глазами, потом переводит взгляд на Ваню. На его лицо, мокрое от слёз, на его нос, который он вытирает рукавом.

И вдруг её взгляд падает на то, что строил Ваня на террасе до моего прихода — аккуратный замок из песка, ракушек и камешков.

Машка, обойдётся нас, подходит медленно, спокойно. Смотрит на замок. А потом её ножка заносится над Ваниной постройкой.

— Маша, нет, — говорю мягко, но твердо. — Не надо. Это Ваня строил. Ему будет обидно.

Машка замирает. Поднимает на меня глаза. Она ещё маленькая, она не понимает, что такое «обидно». Она просто видит красивые камешки и хочет их потрогать. Или разбросать. Но она смотрит на меня и видит — я не шучу.

— Пакаль? — мычит она, корча удивленную мордашку.

— Да, Машуль, так плохо

Киваю, показывая на малыша.

— Ване будет грустно. А Ванечка — твой брат.

— Ба-ат? — она хмурится, пытаясь повторить. «Брат» — не выговаривает. Но суть понимает.

— Брат, — киваю я. — Твой брат. Его надо любить и жалеть. Не обижать.

Машка опускает ножку. Стоит, смотрит на замок из ракушек. Потом на Ваню.

Ванечка стоит молча, закусил губу, и смотрит на Машку печальными, влажными глазами. Такими большими, такими взрослыми не по возрасту. Как будто он уже привык, что кто-то разрушает его мир. И покорно ждёт, когда это случится снова.

У меня снова сердце разрывается.

— Машуля, иди мама обнимет и поцелует тебя, — говорю дочери, которая все равно ковыряет ступней песочную стену замка.

— Неть... неть.., — отвечает капризно Машка.

Я не тороплю дочь, знаю, что лучше подождать, когда сама подойдет.

Машка — засерашка все же демонстративно пинает замок и смотрит на меня.

— Ваня, ты как? Не обиделся?

Он качает головой. Молчит секунду. Потом говорит тихо, очень серьёзно:

— Нет. Я любвю Машу. Она мавенькая.

Смотрю на него. На этого трёхлетнего мальчика, который только что плакал у меня на плече.

Он говорит «я люблю Машу». Просто. Без условий. Без обид.

Он так похож на Савву. Того самого Савву, который кинулся за альпинистом, рискуя жизнью. Который сказал: «Ваня будет жить с нами, я так решил». Который не умеет бросать. Который умеет прощать. Который умеет любить — просто, по-настоящему, безоговорочно.

Я обнимаю их обоих. Прижимаю к себе.

Машку — тёплую, пахнущую молоком и солнцем. И Ваню — худенького, но такого сильного.

— Вы мои, — шепчу я. — Оба мои. И я вас никогда не отдам. Никому.

Мы сидим втроем. На полу. В уже родном доя меня доме.

Потому что дом — это не стены. Это люди. Те, кого ты любишь.

А я люблю их. Всех. Даже того, кто еще не знает, что я здесь…

Марина

Всё ещё стою на коленях посреди комнаты, обнимаю Ваню и Машулю.

Глажу малышне спинки, целую макушки, но никак не могу успокоиться.

Слёзы текут сами, я даже не вытираю их.

Ванечка прижимается ко мне, его маленькие пальцы вцепились в мою футболку и не отпускают. Он шепчет мне на ухо: «Мама, я так ждал... так ждал...» — и эти слова разрывают моё сердце на куски.

Машуня тоже гладит меня и бубнит: «Не пачь! Не пачь!»

На шум выходит няня. Женщина с тёмной кожей, тёплой улыбкой и встревоженными глазами. Филиппинка. Она что-то быстро говорит на своём языке, потом переходит на английский:

— Madam, why are you crying? What happened? Who are you? («Мадам, почему вы плачете? Что случилось? Кто вы?»)

Вытираю слёзы, встаю с колен. Беру себя в руки. Объясняю на неплохом английском — спасибо Савве, который когда-то убедил меня учить язык вместе с детьми.

Мамонтов тогда сказал твердо: «Мариша, ты будешь путешествовать со мной, с детьми, тебе это надо».

Я долго сопротивлялась, упиралась, говорила, что мне и так хорошо. Но..

Савка настоял на своем.

И теперь я благодарна ему за это. За каждое выученное слово. За каждую фразу, которую я могу произнести без страха.

— I am the mother of these children, — говорю я твёрдо. — Their father's wife. I came to be with them. («Я мать этих детей, — говорю я твёрдо. — Жена их отца. Я пришла, чтобы быть с ними».)

Няня смотрит на меня, на Ваню, который кивает, подтверждая мои слова, на Машку, которая уже успела вернуться к крепости Вани и теперь сидит на полу и тычет пальцем в стены. Потом улыбается, расслабляется.

— Прошу прощения, мэм. Дети не одни, я была на кухне, — тараторит няня. — Мистер не говорил, что вы можете прийти. Сказал, что вы далеко…

— Всё в порядке, — отвечаю спокойно. — Я просто... я очень соскучилась по детям и приехала.

Няня кивает, забирает Машку — та не сопротивляется, только болтает ногами и мычит что-то про «папу» и «мо-море».

Я беру Ваню за руку. Он сжимает мои пальцы, крепко-крепко, будто боится, что я исчезну.

— Пойдём, Ванечка, — говорю тихо. — Расскажешь мне всё. Покажешь, где как ты живешь, где твоя комната.

Мальчишка кивает и ведёт меня по коридору. Рассказывает. Про пальмы, про песок, про то, что видел рыбок — «прямо в воде, мама, они разноцветные!».

Про то, как папа учил его стоять на доске — «но я ещё маленький, у меня не получилось, я упал, а папа смеялся, но не ругался».

Про то, что у него есть своя комната — «маленькая, но там много игрушек, папа купил». Про то, что он спать один боится, а Машка иногда приходит к нему под одеяло — «она маленькая, она не знает, что это моя комната».

Про то, что он ждал меня. «Каждый вечер выходил на веранду и смотрел на ворота. Вдруг ты придёшь».

Моё горло снова перехватывает невидимая петля материнской боли.

Я мягко сжимаю его руку, делаю глубокий вдох.

— Я здесь, маленький. Я здесь.

Няня предлагает пойти на пляж: «Мистер и старшие дети там, катаются на серфинге».

Я соглашаюсь. Мы идём вместе — няня с Машкой на руках, я с Ваней за руку. Он всё время поглядывает на меня, проверяет, не исчезла ли я. Улыбается робко, неуверенно, как будто боится поверить в своё счастье.

А потом происходит то, от чего моё сердце останавливается, а после бьётся в два раза быстрее.

Ваня отпускает мою руку, подбегает к Машке, которая уже сползла с рук няни и теперь ковыляет по песку сама, и берёт её за руку.

— Маш, тут камешек, — говорит он. — Остоложно, не упади.

Машуня смотрит на него, серьёзно кивает и выдаёт что-то вроде «а-а-а-а».

Ваня терпеливо ведёт её вперёд, обходя острые ракушки и влажный песок.

Он маленький, почти такого же роста, как и моя дочуринка, но держится как взрослый — заботливо, нежно, по-настоящему.

Это умиляет меня до слёз. Потому что этой тихой заботой, этим умением быть опорой, этой готовностью защищать — Ваня так похож на Савву. Тот же взгляд, та же серьёзность, то же трепетное сердце.

А потом я вижу их. Свою семью.

Море — бирюзовое, бесконечное, с белыми барашками волн.

Небо — яркое, солнечное, без единого облачка. Белый песок, который хрустит под ногами. И они — мои старшие дети.

Слава на доске — серьёзный, сосредоточенный, ловит волну.

Ия смеётся, размахивает руками, почти падает, но удерживает равновесие.

Платон и Марк носятся по мелководью, поднимая тучи брызг.

Все они загорелые, счастливые, живые.

А в центре всего этого — Мамонтов. Он стоит на доске, широко расставив ноги и раскинув руки.

Савка ловит волну, оседлывает её, как выныривающего кита, и летит по гребню, рассекая воду.

Его светлые волосы мокрые, прилипли ко лбу. Мышцы играют под загорелой кожей.

Он смеётся — громко, свободно, как мальчишка. Совсем не похож на того усталого, измотанного человека, которого я видела в палате больницы.

Он счастлив. Они все счастливы.

И сердце моё тает.

Я понимаю — окончательно, бесповоротно — что моя жизнь с ними. На этом берегу. В бирюзе этого моря. В этом безумии, которое устроил этот мужчина, похитивший моих детей и прилетевший на край света.