Везде Мамонтов. Везде его запах, его след, его присутствие.

Чувствую его кожей, волосами, каждой клеткой своего тела, которое помнит его лучше, чем я хочу.

Забираюсь в самый дальний угол, сажусь на пол, обхватываю колени руками. Здесь сейчас темно, и холодно. И хорошо.

Пусть будет холодно. Холод отступает жар боли.

Я снова плачу. Тихо, чтобы дети не слышали. Всхлипы вырываются из груди, рвут горло, выжигают глаза.

В голове стучит: «Никогда не прощу. Никогда. Никогда».

Мамины слова. Мои слова.

И я не знаю, как мне теперь жить без него. Понимаю, что иду по материнским следам.

Полгода истерик, потом годы пустоты, годы одиночества, годы, когда она смотрела на чужие семьи и плакала по ночам.

Не хочу быть как мать. Но…

Я уже стала.

Сижу в темноте, смотрю на свои дрожащие руки, на ободранные костяшки, на слёзы, которые капают на колени. И думаю о том, где он сейчас… На улице, стоит среди своих вещей. Или уехал. Или...

Чертыхаюсь и матерюсь…

Называю себя ноющей слабачкой: «Не ной, Марина, ты вышвырнула его. Вышвырнула из сердца…»

Но… сердце болит. Оно кровоточит, оно рвётся на части, оно хочет к нему.

Потому что тридцать лет любви не стереть одним пальцем. Не выжечь пощёчиной. Не перекрыть криком.

Поднимаюсь, иду в спальню. Сажусь на кровать, где мы спали вместе. Смотрю на пустую половину. На подушку, которая хранит запах Савки. Провожу рукой по простыне — холодно. Он ушёл. Правда ушёл.

Достаю телефон. Смотрю на его номер. Палец замирает над кнопкой вызова.

Не звоню.

Не могу. Не должна. Не прощу.

Я вышвырнула его из сердца. И теперь я должна научиться жить с этим.

А дети... Они тоже переживут.

Если смогут. Если я смогу.

Ложусь на его половину, сворачиваюсь калачиком, вдыхаю его запах. Закрываю глаза и чувствую, как что-то во мне обрывается окончательно. Навсегда.

Как та струна, которая лопнула внутри меня от моей пощёчины.

Не знаю, как собрать эти осколки. Не знаю, смогу ли.

Знаю только одно, что сейчас мне больно.

Больно, как раненому зверю, что хочется выть.

И я вою. В подушку, чтобы дети не слышали.

И в этом мое вое — вся моя боль.

Вся моя любовь. И его предательство, которое меня убивает...

Савва

Сижу на кухне.

Тихо. Слышно, как часы тикают. Как холодильник гудит. Как в спальне ревет и беснуется Маринка.

От звуков и понимания происходящего меня рвет на части. Но…

Я сижу, сцепив руки на столе, и слушаю.

Дверь гардеробной хлопает — раз.

Вещи летят на пол — два.

Маринкины шаги — туда-обратно, туда-обратно. Представляю эту картину: кошка моя мечется, хватает рубашки, рвёт их, швыряет.

Я знаю её тридцать лет.

Знаю, как она выглядит в ярости — волосы растрёпаны, глаза горят, пятна на шее, на груди.

И голос... голос, который может стекла выбить.

Мне хочется пойти туда. Прижать её к себе. Завалить на кровать, лечь сверху и держать. Держать, как сумасшедшую, пока не выбьется из сил. Пока не устанет. Пока не перестанет истерить. Но…

Это я сейчас не сделаю, потому что будет только хуже.

Если я подойду, Маринка окончательно выйдет из себя.

Истерика новой волной захлестнёт её с головой.

Она перепугает детей, разбудит Машку.

Потом моя вина судорожно на наших детей, потому что мы ей все жизнь испортили, потому что она для нас все, а мы только в душу ее гадим.

Это я слышал много раз. Но, слава Богу, только я.

Зная Марину тридцать лет, я понимаю: ей надо пройти через шторм.

Как урагану снести дома. Сорвать и разрушить всё внутри себя. Выдохнуться, ослабнуть, устать.

И только тогда, когда она рухнет без сил, с ней можно будет разговаривать.

Терпеливо жду...

Слышу, как жена носится взад-вперёд.

Как открывается дверь в коридор. Как выволакивает мои вещи к лестнице.

Шаги — вперед – назад.

И вдруг детские голоса.

Ия вышла.

— Мам…

— Иди к себе!

Я вздрагиваю. Даже отсюда слышно, как рявкнула. Дверь хлопает. Тишина.

Хочу подняться к Славке. Поговорить с ним.

Сын взрослый, он поймёт. Но…

Сейчас не могу. Нельзя. Всё станет гораздо хуже. Слава выйдет, попытается начать успокаивать мать.

Маринка сорвётся на него, потом на меня.

Потом снова Ия вылезет, потом парни проснутся. «Нет…Все разговоры — на утро! — убеждаю себя. — С этим надо переспать. Надо пережить эту ночь».

Снова вспоминаю Машу. В голове вопрос один: почему она? Женщин красивых рядом со мной всегда много. Но…

Никогда и ни с кем ничего у меня не было. Даже флирта. И тут «здрасте приплыли». Еще и ребенок…

Сын Ваня. Снова вижу его.

Мальчишка всё время стоит у меня перед глазами. Ваня — точная копия меня. Только очень маленький, худенький и печальный. Беззащитный!

Я не могу его бросить. Он должен быть с нами. Мальчишка ни в чём не виноват.

Понимаю: будет непросто. Маринка, как самка, может не принять чужого ребенка. И я ее где-то понимаю.

Вернее, пытаюсь понять.

Даже применяю ситуацию на себя.

А если бы она пришла ко мне с таким: Савва я случайно с мужиком трахнулась и ношу под сердцем его ребенка.

«Блядь, нет… Этого просто не может быть. Маринка только моя. И никакой хер не может ее коснуться, трахнуть и обрюхатить. Даже просто чисто зибзически этого не может быть!» — кипит в моей черепухе.

От этих деструктивных мыслей меня потряхивает.

И все же…

Ваня. Сейчас понимаю больше, чем когда-либо: я могу привезти только тогда, когда Маринка перестанет бесноваться. Когда сможет слушать. Когда сможет говорить. Когда сможет понять.

Слышу, как жена снова проносится мимо кухни, тащит очередной пакет.

Встаю, пока она пыхтит в холле, прохожу мимо спальни в гостевую половину.

У нас там — отдельный вход, чтобы не пересекаться. В ней гостях родные и друзья.

Захожу внутрь, иду к окну, смотрю на крыльцо.

Бестия сооружает пирамиду из моих вещей. Сумки, пакеты, чемоданы. Всё моё — на улице. Она вышвырнула меня. Вышвырнула из дома. Из жизни.

Поднимаю голову. Наверху, в спальне Славки, мелькнул силуэт. Свет выключен. Но…

Я вижу — сын стоит у окна, смотрит. На меня. На мать. На эту гору барахла.

Мой парень. Ему девятнадцать. Он всё видит. Всё слышит. Но…

Тоже ждет, потому что знает свою мать.

И вдруг меня накрывает. Проваливаюсь на тридцать лет назад.

*** Мне десять.

Я выглядываю из окна нашей квартиры.

Внизу, во дворе, собираются соседи. Они смотрят вверх, тычут пальцами, перешёптываются. Поднимаю голову — этажом выше, с балкона Скрябиных, летят вещи.

Рубашки, брюки, пиджак. Потом — мужские туфли. Одна, вторая. Потом — какие-то бумаги, они кружатся в воздухе, как снег.

Мать Маринки истошно орёт так, что слышно на весь двор: «Предатель. Подонок. Мразь. Чтоб ты сдох мерзавец!»

Я вижу её — растрёпанную, в халате, она всё кидает и кидает

Отец Маринки стоит внизу, собирает своё добро. Молчит.

Соседки осуждающе качают головой. Но…

Он не поднимает глаз.

Только складывает вещи в багажник машины, садится и уезжает.

А потом я слышу тонкий плач. Выхожу в подъезд.

Маринка сидит на холодных ступеньках. Маленькая, в пижаме в горох, волосы растрёпаны. Она плачет — тихо, беззвучно, только плечи дрожат.

Я подхожу, сажусь рядом. Не знаю, что сказать. Просто беру её за руку.

— Он уехал, — шепчет Маришка. — Папа уехал.

— Я знаю, — отвечаю. — Он тебя любит и приедет.

— Мама говорит, он плохой. Он с тётей... в гараже... — она всхлипывает. — Я не хочу, чтобы он был плохой. Хочу, чтобы он вернулся.

Я молчу. Обнимаю её. Она маленькая, худая, вся дрожит.

— Не плачь, — говорю. — Я с тобой. Я никуда не уеду.

Маришка поднимает на меня глаза — красные, опухшие, в них столько боли, что у меня самого ком в горле.