Да… Мы играем в переглядки.

Кто кого пересмотрит. Кто первый сдастся. Кто первый скажет: «Давай начнём сначала».

Я жду. Он ждёт. Мы оба боимся. Ошибки, боли, нового разочарования.

Дни летят.

Мы катаемся на волнах.

Ездим на рыбалку.

Платоша поймал ещё двух рыб. Марк обижается, ноет, но не сдаётся.

Мы совершаем морские прогулки на яхте, во время которых Слава стоит у штурвала, Ия фотографирует закаты, Машка визжит от восторга, когда дельфины выпрыгивают из воды. И Ваня. Ваня всегда рядом. Держится за мою руку, смотрит преданными глазами, улыбается робко, будто боится, что я исчезну.

У нас с Мамонтовым всё хорошо. Почти. Потому что между мной и Саввой всё ещё есть расстояние. Вытянутая рука. Не больше. Но и не меньше.

Я не знаю, чего боюсь. Может быть, того, что если мы снова станем близки — я потеряю себя. Ту себя, которую так трудно собирала по кусочкам после развода.

А может, боюсь, что история повторится, и поэтому не тороплюсь идти на сближение.

Я не тороплюсь. И Савва меня не торопит.

Он как всегда терпеливо ждёт.

Смотрит на меня, но не настаивает.

Не делает этого, потому что умный.

Знает, что если надавить — я сломаюсь. И не в ту сторону.

Об этом снова думаю за столом во время ужина.

Из мыслей меня выдергивает Савка своим неожиданным заявлением:

— Послезавтра летим домой.

Внутри меня струна натягивается до предела и дзынькает.

Еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться и не выкрикнуть: «Как ты мог меня не предупредить? Как ты смеешь решать за всех?» Но…

Я резко останавливаю свой порыв. Сжимаю вилку, делаю глубокий вдох.

— Хорошо, — спокойно соглашаюсь я, показывая взглядом свое недоумение и раздражение и посылая Мамонтову мысленное смс: «Поговорим потом, когда дети лягут».

Савва, понимая меня, кивает.

По тому, как ходят его желваки и пальцы барабанят по столу, знаю, что он тоже нервничает.

Малышню укладываю сама.

Машка отключается мгновенно — только голова касается подушки, глазки закрываются. Сопит, разметавшись звездой. Поправляю на ней одеяло, целую, в пахнущую солнцем, макушку.

Ваня долго не может уснуть. Я ложусь рядом с ним, обнимаю, глажу по светлым волосикам. Они такие мягкие, как пух.

— Ты хороший, Ванечка, — шепчу я. — Самый хороший. Самый добрый. Самый смелый.

Малыш поднимает головушку, смотрит на меня щенячьими взглядом — синих, как море, глаз.

У меня сердце замирает.

Всегда замирает, когда Ваняша так смотрит. Потому что в этом взгляде — всё. Доверие, любовь, надежда. И страх потери, которую малыш уже пережил.

— Ты останешься? — шепчет он.

— Да, я всегда буду с тобой, — отвечаю тихо. — Обещаю.

Он улыбается, закрывает глаза. Через минуту — уже спит.

Я тоже начинаю дремать и уже почти проваливаюсь в сон, как вдруг слышу голос Саввы.

— Мариш, пойдём пройдёмся. Нужно поговорить…

Я киваю, выхожу из детской, иду, смотря на его массивную спину с широким разлетаются плеч.

Думаю о том, что мы гуляем каждый вечер. Но спать всё равно расходимся по разным комнатам. Савка не настаивает на близости, а не предлагаю. У нас с ним, вроде, как молчаливая договорённость. Ну или глупая гордость.

Вот и сегодня мы идём по берегу.

Луна освещает дорожку на воде. Песок тёплый под ногами.

Я первая пребываю молчание.

— Зачем так резко? — спрашиваю я. — Я не готова уезжать. Мне здесь нравится. Я не думаю о…

Договорить не успеваю, потому что Савка перебивает меня.

— Мариш…

Он берёт меня за руку.

— Иван звонил. Суд с Карповым. Он подал новые документы. Они вроде как не в мою пользу. Мне нужно быть на заседании…

— И ты мне только сейчас говоришь?

— Я сам узнал только днем. Сразу не сказал. Боялся, — честно отвечает он. — Боялся, что ты начнешь нервничать. Захочешь остаться. Или лететь отдельно.

— А если я захочу? — как всегда произношу капризно.

Заметив это, петлю, потому что сейчас мне самой не нравится.

— Тогда я останусь с тобой, — говорит Савва без колебаний. — Адвокаты разберутся. Ну, а Карп пусть подавится, если что…

Смотрю на Мамонтова. На его лицо, освещённое луной. На морщинки у глаз, которых раньше не было. На шрам на подбородке.

— Ты изменился, — говорю тихо.

— Ты тоже, — отвечает он.

— В какую сторону? — уточняю, потому что мне важно знать.

— В лучшую, — отвечая, Савка улыбается. — Ты стала спокойнее. Мудрее. И ещё красивее.

— Льстишь.

— Нет… Правда…

Мамонтов качает головой и обнимает меня.

Я утыкаюсь носом в его грудь.

Слышу сердцебиение — ровное, спокойное, сильное.

Моё сердце бьётся в том же ритме. Всегда билось.

— Маришка, прости меня, если можешь, — шепчет он. — Я ужасно виноват. Ужасно. Сам себя не могу простить…

Я молчу, а потом резко меня тему.

— Так не хочется уезжать, — признаюсь честно. — Мне так хорошо в этом раю. Не хочу в реальность. Хочу остаться здесь. С тобой. С детьми. Навсегда.

— Мы вернёмся, — обещает он. — Я купил этот дом для нас. Для нашей семьи. Будем прилетать сюда при любой возможности..

— Ты меня пугаешь, — шепчу, вздыхая. — Слово «всегда» такое длинное.

— А я никуда не тороплюсь, — гладит меня по спине. — У нас вся жизнь впереди.

Молчим. Волны шумят. Луна светит. Звёзды мерцают.

— Марин, — голос его становится ниже. — Ты простишь меня?

Поднимаю голову, смотрю в его глаза.

— Не знаю, — признаюсь честно. — Я стараюсь. Хочу. Но не знаю, получится ли...

— Я подожду, — улыбается Савка. — Сколько нужно.

Он целует меня в губы. Долго, нежно, как в юности. Словно ничего не случилось. Словно мы всё те же — Савка и Маринка, мальчик и девочка с одного подъезда.

— Пойдём, — говорит он, отрываясь от моих губ.

— Куда?

— На пляж.., — Савка произносит это таким тоном и смотрит на меня так, что у меня слабеет тело, и ноги становятся ватными,

— Савва...

— Мариша, — он берёт меня за руку. — Ты меня боишься? Не доверяешь?

Я ничего не отвечаю и не сопротивляюсь. Не хочу сопротивляться.

Просто иду. Вернее… Сама веду Савку за руку.

На пляже темно. Только луна и звёзды.

Падаем на песок. Я шепчу его имя снова и снова. Он целует меня, раздевает, гладит. Каждое прикосновение — как первый раз. Как тогда, в юности, когда всё было впервые.

— Люблю тебя, — шепчет он мне в губы. — Всегда любил.

— Я тоже, — отвечаю я. — Даже когда ненавидела. Когда хотела забыть.

Ночь растворяется в нас. Мы — в ней.

Время останавливается.

Есть только мы.

Его руки, его губы, его тело.

Мои руки, мои губы, моё тело.

Мы дышим друг другом, сливаемся, взлетаем. И падаем.

Потом лежим на песке, смотрим на звёзды.

Я, разомлевшая, кладу голову на Савкину грудь. Провожу пальцем по шраму. Он гладит меня по спине.

— Почему ты тогда ушёл и оставил меня одну? — спрашиваю вдруг.

Савва замирает. Молчит. Потом отвечает:

— Мне было стыдно. Стыдно, что я был с тобой так жесток и груб. Я не имел права так вести себя...

— А мне понравилось…

Хмыкая, смотрю на него.

— Между нами никогда не было такой жуткой страсти.

— Марин.., — Савка произносит мое имя, а я вижу, что у него на щеках выступили пятна смущения.

— Нет, правда, — шепчу, смотря ему в глаза. — Ты был другим. Жёстким. Настоящим. Без нежностей, без прелюдий. Ты взял меня иначе… Все было иначе… И мне понравилось…

Говоря, прямо чувствую себя извращенкой, но мне реально понравилось, а еще мне нравится смущать Мамонтова.

Сразу вспоминаю наш первый раз. Кстати, тогда я сама пристала к Савке и добилась своего. А он в свои двадцать ужасно смущался, прямо как сейчас.

— Сав, а помнишь наш первый раз? — спрашиваю, улыбаясь.

— Помню, — голос его становится ниже. — Я и тогда и сейчас очень боюсь тебя потерять…

Мамонтов берёт моё лицо в ладони.