И теперь я собираюсь подвергнуть его опасности?

Доверить тайну, которая может стоить ему жизни. Витька был просто человеком, — обычным, хорошим парнем без сверхспособностей, но с умной головой и золотыми руками.

А еще я как никто другой понимал, что инопланетные технологии — не магия, а сверхразвитая физика. Хранители мне дали силу и знания, но не технологии. Одному герою, даже с прокачанным мозгом, физически не хватит часов в сутках, чтобы собирать приборы, паять платы и отбивать Землю от врагов. Мне необходим именно научный кластер. Только люди, занимающиеся наукой смогут понять чертежи и масштабировать технологии для защиты планеты.

Я не знал сколько нам отмерено времени до полного вторжения Темного Порядка, но уже хотел действовать.

Вторым кандидатом была Марина. Я вспомнил, как она смеялась в планетарии, когда я с важным видом начал объяснять ей вероятность жизни у Альфы Центавра.

— Физики всегда думают, что всё можно посчитать, — сказала она тогда.

— А биологи всегда считают, что жизнь пролезет где угодно, — парировал я в ответ.

— Потому что так и есть.

Она сказала это спокойно, без какой-никакой бравады. В Марине не было ни показной серьёзности, ни присущей многим девушкам пустоты. Она умела слушать и при этом спорить одновременно. Что было довольно редким сочетанием. И потому сама мысль использовать её в своих целях казалась особенно грязной.

Воспоминание о нашей встрече в планетарии было ярким пятном в хаосе моих жизней. Её глаза, улыбка и вера в то, что даже биология нужна для покорения космоса…

Казалось, что Маринка понимала меня с полуслова.

Но здесь вступало в силу другое опасение: эмоции. Чувствам нельзя позволить затуманить разум. Если я расскажу ей всё, и она станет мишенью? А если она мне не поверит? Если посмеется или, что ещё хуже, испугается? Могу ли я так рисковать? Имею ли я хоть малейшее право впутывать ее во все это?

Третьим кандидатом был профессор Громов.

Только вот, как же к нему взять и подступиться? Ведь наш профессор был не обычным преподавателем, а целой легендой института, — человеком энциклопедических знаний. Он самый что ни на есть блестящий теоретик и практик! И именно Громов говорил нам, что можно улучшить мир, благодаря физике. А его слова о городах на Марсе в скором будущем? Да они не просто разожгли в глазах многих студентов мечту, а навечно поселили и укоренили ее в наших сердцах.

В тот же день, сразу же после занятия я подошел к профессору. Студенты уже почти разошлись, а я специально задержался, делая вид, что внимательно изучаю выведенную аккуратным почерком формулу на доске.

— Алексей? — голос профессора звучал низко и скрипуче, как мел по доске.

— У вас есть вопрос по теме?

Я обернулся. Громов смотрел мне прямо в глаза, опираясь на свою неизменную спутницу-трость из темного дерева (вроде, это был полезный подарок коллег из новосибирского академгородка. По крайней мере, такой слух ходил в стенах МИФИ).

— Да, Сергей Михайлович. У меня есть вопрос. Но он, — я немного замялся, — не совсем по теме.

Профессор кивнул и жестом пригласил меня в свой кабинет.

В кабинете у Громова, едва вошел, почувствовал запах табака вперемешку с книжной пылью и чего-то едва уловимого. Вздохнув воздух повторно, понял, что пахло машинным маслом.

Западной стены кабинета почти что не было видно за шкафами, полки которых от пола до потолка буквально ломились от томов в потертых переплетах. Между книг стояли макеты, — "Спутника-1", латунный гироскоп, треснувшая стеклянная колба и маленький бюст Циолковского. На подоконнике лежала раскрытая папка с расчетами. Она была прижата тяжелой гайкой вместо пресс-папье.

И почему-то на душе у меня как-то сразу потеплело и я успокоился.

Ведь если в мире и существовало место, где разговор об инопланетянах мог прозвучать не совсем безумно, то лишь только здесь.

Громов прошёл к столу, сел, постучал карандашом по крышке и посмотрел на меня так внимательно, что захотелось признаться во всех грехах сразу — даже в тех, которых я не совершал.

Я закрыл за собой дверь и мое спокойствие куда-то делось. Теперь сердце колотилось где-то в горле. И ведь что странно, но на корабле Хранителей я почти не чувствовал страха. А сейчас почему-то стало по-настоящему жутко.

— Профессор…, - начал я и запнулся. С чего начать? С того, что я — попаданец? Или лучше с того, что меня похитили инопланетяне? Хм, и то и другое звучало как бред сумасшедшего. Сейчас еще вызовут бригаду и придется демонстрировать свои способности…

Громов снял очки и начал медленно и методично протирать их платком.

— Смелее, Смирнов, я же вижу, вас что-то гнетет. Это из-за семинара? Вы отлично подготовились к квантам, выступили блестяще. Или есть что-то еще такое, о чем я должен знать?

Его проницательность просто обезоруживала. Он словно видел меня насквозь?

— Дело не в семинаре, — выдохнул я и решился: — Профессор Громов, верите ли вы в существование внеземных цивилизаций?

Я затаил дыхание и на всякий случай перекрестил пальцы за спиной.

Громов надел очки обратно и внимательно посмотрел на меня:

— Алексей, вы же физик. Вы в том числе изучаете Вселенную, и она бесконечна по своей природе. Вероятность того, что мы одиноки в этом пространстве, конечно же, стремится к нулю. Это простая статистика.

— А если эти иные расы, враждебны? — осторожно задал я следующий вопрос.

Громов нахмурился и добавил серьезным тоном:

— Ты же знаком с идеями космизма Циолковского? Я скажу так, любая разумная жизнь неизбежно приходит к идее мира и сотрудничества. Война — признак варварства и недостатка ресурсов для развития.

Я горько усмехнулся про себя. Ведь как раз-таки ресурсов Темному порядку, расе пожирателей других миров, и не хватало.

— А если бы вы узнали, ну, что угроза реальна? Что она уже совсем близко? И что один-единственный человек может что-то изменить?

Громов устало отложил трость в сторону, и сел за стол.

— Один человек, говоришь? — он покачал седой головой. — История делается массами, Алексей, — движением народов, научным прогрессом всего человечества…

— А если этот человек, к примеру, — продукт высокотехнологичного прогресса? — нетерпеливо перебил его я.

Громов замолчал и посмотрел на меня цепко, — так, как будто видел впервые.

— Вам что-то известно? — лицо Сергея Михайловича вдруг стало бледным.

Я понял, что зашел слишком далеко, причем ходил-бродил со своими вопросами по довольно тонкому льду. Если прямо сейчас скажу ему правду, он может вызвать санитаров из Кащенко? А если покажу ему в качестве доказательства на что способен, еще приступ его хватит, мало ли. Вон как побледнел.

Я опустил глаза:

— Нет-нет. Простите, профессор, — это всё квантовая механика. Голова кругом идёт от вероятностей.

Громов тяжело вздохнул:

— Понимаю вас, молодость славная штука, — всегда ищет ответы на самые сложные вопросы бытия. Особенно тогда, когда кванты и термодинамику в одном семестре поставили.

Он встал из-за стола:

— Идите домой, Алексей и отдохните как следует, а завтра будьте добры ответить про принцип неопределённости Гейзенберга так же блестяще, как вы это умеете.

Я вышел из кабинета профессора с тяжелым чувством провала. Даже самый умный человек из тех, кого я знал лично, похоже, не был готов к правде в лоб. Он мыслил категориями науки 20-го века, а я принёс ему вести из будущего и из другой Галактики.

Сейчас я по-прежнему был один.

Мне вспомнились слова Зорана: "Ты делаешь это ради своего народа".

Мой народ — это не только те, кто живёт сейчас в СССР 1975 года. Это все поколения: те, кто погиб на войне с фашизмом; кто строил те же Магнитку и Днепрогэс; тот, кто первым сказал "Поехали!" и, как оказалось, помог землянам, накрывая Землю щитом, пряча ее от Темного Порядка; а также это те, кто ещё не родился, но кому мы должны оставить возможность жить.