Где-то внизу, в кабинете, отец, вероятно, всё ещё сидит за столом с расколотым королём на полке — тем самым напоминанием о том, как легко спрятать трещину и как трудно признать, что она вообще существовала. Никита думает о том, что однажды, может быть, стоит предложить отцу наконец починить эту фигуру, чтобы показать, что вещь всё ещё можно чинить, даже после того, как она сломалась.

Спустя несколько месяцев после случившегося у ворот их жизнь входит в тот редкий, устойчивый ритм, о котором Никита раньше даже не позволял себе мечтать всерьёз. Вера полностью погружена в развитие своего бренда — первая небольшая коллекция уже получила тёплые отклики на локальной выставке молодых дизайнеров, и мастерская давно перестала вмещать все её замыслы. Никита, освоившись в новой роли — уже не наследника, а просто наёмного управленца в компании отца, — с удивлением обнаруживает, что чувствует себя свободнее и увереннее, чем когда-либо чувствовал себя тем, кем его готовили стать.

Однажды вечером, когда они лежат рядом в темноте, Никита долго молчит, прежде чем решается заговорить о том, что вынашивал в мыслях уже некоторое время.

— Я сегодня видел, как ты играла с малышом Кати на дне рождения, — говорит он тихо, обводя пальцем линию её плеча. — Ты вся светилась. Я такой тебя ещё не видел.

Вера поворачивается к нему, приподнимаясь на локте, чуть улыбаясь.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что я весь вечер потом представлял, какой была бы наша жизнь с маленьким человеком, который наполовину ты, наполовину я, — признаётся он, чувствуя, как сердце колотится сильнее обычного, будто он снова стоит перед отцом в кабинете, только на этот раз ставки куда более личные. — Я хочу этого. По-настоящему хочу. А ты? Хочешь ли ты этого со мной?

Вера молчит несколько долгих секунд, и Никита успевает пожалеть о вопросе, испугавшись, что поторопился, — но потом видит, как в её глазах загорается что-то тёплое, почти застенчивое.

— Я думала об этом тоже, — признаётся она, беря его ладонь в свою. — Уже некоторое время. Просто не решалась сказать первой, боялась, что для тебя это будет слишком быстро.

— Быстро или нет — не имеет значения, — он притягивает её ближе, целует в висок. — Важно, что мы оба этого хотим. Вместе.

Вера смеётся — тихо, счастливо — и обвивает руками его шею.

— Вместе, — соглашается она.

Беременность подтвердилась спустя пару месяцев. Вера переносит её на удивление легко — разве что с первых недель начинает мучиться утренней тошнотой, из-за которой Никита обучается готовить имбирный чай лучше, чем когда-либо готовил хоть что-то в своей жизни. Марина Аркадьевна суетится вокруг невестки с плохо скрываемой радостью, вспоминая собственную беременность и то, каким несносным ребёнком рос сам Никита. Даже Аркадий Львович, узнав новость, позволяет себе редкую, почти застенчивую улыбку — и присылает через несколько дней огромный букет цветов с короткой запиской: «Поздравляю!».

Роды начинаются раньше срока на неделю, ночью, застав обоих врасплох. Никита за рулём машины по дороге в больницу нарушает, кажется, каждое правило дорожного движения, одновременно пытаясь успокоить Веру и не потерять управление от собственной паники.

— Дыши, — повторяет он снова и снова, хотя сам едва дышит от волнения. — Просто дыши, всё будет хорошо.

Роды длятся почти всю ночь. Никита проводит эти часы в коридоре, меряя шагами больничный холл с той же лихорадочной энергией, с какой когда-то мерил шагами двор дома, ожидая её возвращения из бара, — только на этот раз страх смешан с чем-то похожим на восторженное предвкушение.

Когда наконец раздаётся детский крик, а следом медсестра выходит с улыбкой на лице, у Никиты подкашиваются ноги от облегчения.

— Мальчик, — говорит она. — Мама и малыш здоровы.

Его пускают в палату несколько минут спустя. Вера, измученная, но сияющая, держит на руках крошечный свёрток, и когда Никита подходит ближе, осторожно заглядывая в это маленькое, сморщенное личико, у него перехватывает дыхание.

— Он похож на тебя, — шепчет Вера, чуть подвинувшись, чтобы он мог сесть рядом. — Точная копия, судя по фотографиям, которые показывала твоя мать.

Никита смотрит на сына — на тот же упрямый разрез глаз, что и у него самого в детстве, судя по старым снимкам, на ту же складку между бровями, которая, кажется, уже сейчас, во сне, выражает совершенно взрослую сосредоточенность, — и чувствует, как к горлу подкатывает ком, какого он не испытывал никогда прежде.

— Как назовём? — спрашивает он тихо, боясь потревожить это хрупкое, драгоценное спокойствие.

— Матвей, — отвечает Вера сразу же, будто давно уже решила. — В честь моего отца.

Никита кивает, чувствуя, как что-то внутри сжимается от целого клубка чувств: благодарности за то, что ему позволили стать частью этой памяти, и тихой, глубокой печали о человеке, которого он никогда не знал лично, но чья последняя воля — присмотреться друг к другу — в итоге привела их именно сюда, к этой крошечной, спящей жизни на руках у женщины, которую он любит больше всего на свете.

Самойловы навещают их в первую же неделю — Виктор с плюшевым медведем размером больше самого младенца, Лилия — с целым пакетом советов, которые тут же начинает выдавать Вере, даже не успев толком раздеться в прихожей.

— Ну наконец-то! — Лилия заглядывает в кроватку, расплываясь в умилении. — Вы вдвоём такие красивые, такие настоящие — я всегда знала, что у вас будет прекрасный малыш. Смотри, Витя, вылитый отец, только глаза, кажется, мамины.

Первые ночи с Матвеем оказываются куда труднее, чем Никита мог вообразить. В одну из таких ночей, когда сын категорически отказывается засыпать, а Вера, вымотанная предыдущими бессонными сутками, наконец забывается тяжёлым сном, Никита забирает беспокойно кричащего младенца из кроватки и начинает медленно ходить с ним по комнате, тихо покачивая.

— Тише, тише, — шепчет он, чувствуя себя удивительно нужным в этот момент. — Я знаю, знаю, что тебе не нравится этот мир. Мне тоже иногда не нравился. Но обещаю, я буду стараться сделать его для тебя чуть добрее, чем он был для меня.

Матвей понемногу затихает под мерное покачивание и звук его голоса, и когда крошечные пальчики неожиданно сжимаются вокруг его указательного пальца, у Никиты перехватывает дыхание сильнее, чем перехватывало его когда-либо в кабинете отца или на переговорах с самыми серьёзными партнёрами. Он стоит так ещё долго, покачивая уснувшего сына, глядя в окно на тёмный сад, и думает о том, что в этот момент он держит в руках нечто более ценное, чем любое наследство, — и не боится этой ответственности так, как боялся бы её его собственный отец.

Аркадий Львович заходит в детскую впервые через две недели после родов — поздним вечером, когда думает, что все уже спят, не подозревая, что Никита как раз укачивает раскапризничавшегося Матвея у окна. Останавливается в дверях, глядя на кроватку с явной неуверенностью, будто не знает, имеет ли право подойти ближе, хотя формально находится в собственном доме.

— Можно? — спрашивает он тихо, и Никита впервые слышит в голосе отца что-то похожее на робость.

— Конечно, — Никита кивает, отступая чуть в сторону, чтобы отец мог подойти к кроватке. Аркадий Львович подходит медленно, наклоняется над спящим внуком — и Никита, стоя рядом, видит, как каменное, всегда собранное лицо отца вдруг смягчается почти до неузнаваемости. Он осторожно, одним пальцем, касается крошечной ладошки Матвея, и когда та рефлекторно сжимается вокруг этого пальца, что-то в глазах Аркадия Львовича блестит подозрительно похоже на слёзы, которые он тут же, впрочем, старательно скрывает за тихим откашливанием.

— Здравствуй, — шепчет он младенцу, и в этом простом слове звучит нежность, какой Никита не слышал от отца ни разу за все двадцать пять лет собственной жизни. — Я твой дедушка. Приятно познакомиться.

Никита стоит в дверях, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, — не от обиды, что этой доброты не досталось ему самому, а от неожиданного понимания: значит, она всё-таки существовала в отце всё это время, просто была похоронена так глубоко, что понадобилось появление нового, ни в чём не виноватого человека, чтобы она наконец нашла дорогу наружу.