— Тебе нужно уехать. Прямо сейчас.

— Куда? — Вера поднимает на неё растерянный взгляд.

— Туда, где ты сможешь развеяться, побыть в тишине, наконец, просто отдохнуть, например, в Париж. — Её лицо озаряет улыбка, как будто это её самая лучшая идея.

Марина Аркадьевна уже достаёт телефон, начинает листать что-то на экране — деловито, без сомнений, будто решение созрело в ней задолго до этого разговора.

— Есть отель, который я обожаю, — с видом на Сену, Нотр-Дам и Эйфелеву башню, — говорит она, не отрываясь от бронирования. — Ты ведь никогда не была в Париже?

Вера качает головой.

— Тем более, — коротко отвечает свекровь, будто это всё объясняет. — Значит, у тебя есть прекрасный повод познакомиться с этим городом и узнать, что такое красота и европейская утонченность. По-доброму завидую, так как я уже сбилась со счёту, сколько раз я там была и уже совсем забыла, что чувствовала, когда приехала туда впервые. Аркадий привёз меня туда в свадебное путешествие, и я влюбилась в этот город с первого взгляда. Всё, не тратим время, скорее бежим собираться.

Через двадцать минут Марина Аркадьевна уже стоит в её комнате, быстро и без лишней суеты складывая вещи в чемодан — платье, пару туфель, самое необходимое, ничего лишнего. Вера стоит рядом, почти не участвуя в процессе, будто наблюдая за собственными сборами со стороны, — руки не слушаются, мысли путаются, и она с благодарностью уступает свекрови инициативу во всём, вплоть до выбора, какую косметичку взять.

— Паспорт, — командует Марина Аркадьевна, не отрываясь от чемодана. — Он у тебя где обычно лежит?

— В верхнем ящике комода, — отвечает Вера, доставая документ дрожащими пальцами.

— Хорошо. Деньги я тебе дам сама — не спорь, — добавляет свекровь, заметив, что Вера открывает рот для возражения. — Считай это подарком, а не одолжением.

Действует она с той же уверенностью, с какой, наверное, управлялась бы с любым кризисом в этой семье, — спокойно, практично, будто делала это уже сотню раз.

Такси уже стоит у ворот. Марина Аркадьевна провожает Веру до машины, и у самой дверцы вдруг притягивает её к себе — крепко, коротко, без единого слова.

— Спасибо вам, — шепчет Вера ей в плечо, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы, на этот раз совсем другие. — За всё.

— Не благодари, — отвечает свекровь, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Просто позаботься там о себе. Это единственное, о чём я прошу.

— Езжай, — говорит она, отстраняясь окончательно. — И ни о чём не думай хотя бы несколько дней. Обещаешь?

Вера кивает, хотя обещать что-либо сейчас кажется почти невозможным. Садится в машину. В окно она видит, как свекровь стоит у ворот, пока такси не выезжает на дорогу и дом не скрывается за поворотом.

Всю дорогу до аэропорта она смотрит в окно, не видя толком ничего из проносящегося мимо пейзажа. Мысли путаются, перескакивают с одного на другое — паспорт, билет, надо ли было взять тёплую куртку, что она вообще будет делать одна в чужом городе, где не знает ни единого слова языка. За всей этой суетой мелких, практических тревог прячется одна, куда более пугающая: что, если она уезжает не на несколько дней, а гораздо дольше — что, если этим отъездом она невольно ставит точку в том, что и так уже давно превратилось в руины?

Вера сидит за небольшим столиком уличного кафе — широкополая шляпа, коктейльное платье, лодочки на шпильке в цвет шляпы, чашка кофе перед ней. Пахнет свежей выпечкой из соседней булочной и лёгкой сыростью брусчатки после утреннего дождя. Вокруг звучит французская речь — быстрая, певучая, ни слова из которой она не понимает, и в этом есть что-то освобождающее: можно просто слушать мелодию, не вникая в смысл. Шуршат каштаны под ногами прохожих, где-то вдалеке играет уличный музыкант — что-то на аккордеоне, старое и щемящее. Она пытается насладиться моментом — по-настоящему, без остатка, — но внутри, под невозмутимым фасадом, который она умеет держать безупречно, свернулась плотным комком тревога.

Как он там. Что почувствовал, вернувшись в пустой дом. Разозлился, испугался или, может, даже не заметил её отсутствия сразу. Она глубоко любит его — до сих пор, несмотря ни на что, — и все её попытки заглушить это чувство работой, расстоянием, новым городом пока не дали ощутимого результата.

Телефон на столе вибрирует. Сообщение от Марины Аркадьевны, короткое, без единого лишнего слова: «Никита отказался от наследства».

Вера смотрит на экран и не сразу понимает, что читает. Смысл не складывается сразу — слишком коротко, слишком без объяснений. Зачем вообще свекровь пишет ей об этом? Это должно означать радость или предупреждение?

Наследство было единственным условием, которое отец поставил Никите, — единственной причиной, державшей их брак. Если оно больше не имеет силы, логика подсказывает: держаться друг за друга им больше незачем. Но что-то в этой мысли не сходится. Если бы Никита хотел освободиться, чтобы уйти к другой, стала бы Марина Аркадьевна, столько раз пытавшаяся поддержать именно Веру, писать ей об этом первой? Радоваться, предупреждать, злорадствовать — зачем?

Мысль путается, обрывается, не находя опоры. Вера ещё не знает, что означает эта новость, — но что-то внутри, вопреки логике, вопреки всему опыту последних месяцев, отказывается читать её как приговор.

Мысль обжигает — почти так же, как в то первое утро у двери кабинета, только совсем иначе: не предательством, а вопросом без ответа.

Она откладывает телефон, берёт чашку кофе, отпивает — уже остывший, горчащий сильнее, чем должен, — и заставляет себя смотреть на прохожих, на что угодно, лишь бы не возвращаться взглядом к экрану, где так и остаётся то самое сообщение, на которое, наверное, надо ответить. Что тут вообще можно ответить? «Спасибо, что сообщила»? «Это меняет что-то между нами»? Ни одна фраза не кажется уместной, и она просто убирает телефон в сумку, будто это может отсрочить необходимость разобраться в собственных чувствах.

— Простите, могу я присесть?

Мужской голос — над ней, чуть сбоку. Вера не поднимает головы, ещё во власти своей мысли, отрезает коротко, почти грубо:

— Простите, нет. Я хочу побыть одна, к тому же я замужем.

Стул напротив всё равно отодвигается, скрипнув по брусчатке. Вера вскидывает голову — раздражение уже готово сорваться с языка — и застывает.

Перед ней сидит Никита.

Секунду назад она пыталась понять, что означает та странная новость, — а теперь он сидит перед ней, за тысячи километров от дома, там, куда, кроме свекрови, никто не знал дороги. Два факта — сообщение и его появление здесь — вдруг начинают складываться в одну картину, слишком невероятную, чтобы поверить в неё сразу.

— Как ты меня нашёл? — только и может выговорить она.

— Мама сказала, — просто отвечает он и тут же зачем-то поправляет и без того ровно стоящую чашку на столе — руки явно не знают, куда себя деть.

Вера вглядывается в его лицо, ища привычную настороженность, скрытое раздражение, тень контроля — то, что научилась считывать за последние месяцы. Но не находит. В его глазах нет ни капли прежней агрессии, ни ревности — только неловкость и что-то похожее на робкую надежду, ту самую, что боится оформиться в слова, чтобы не спугнуть саму себя.

— Вера, я не хочу тебе мешать, — говорит он тихо, слишком быстро, будто заранее отрепетировал фразу и теперь боится сбиться. — Но, может, пообедаем вместе, а потом прогуляемся? Я знаю пару мест здесь неподалёку — тебе бы понравилось. Обещаю вести себя хорошо. — Он поднимает руки вверх, как будто сдаётся, и тут же одёргивает себя, опускает их, явно не понимая, куда деть в следующую секунду.

Вера молчит. Внутри — целый вихрь: обида, недоверие, то самое сообщение от свекрови, которое до сих пор жжётся где-то под рёбрами, и, вопреки всему, слабый, предательский всплеск радости от того, что он здесь.