Марина Аркадьевна говорила, что влюбилась в Париж с первого взгляда во время свадебного путешествия с Аркадием. Тогда это прозвучало просто красивой историей — деталью, украшающей разговор. Теперь Вера понимает эту фразу совсем иначе: может быть, дело было вовсе не в самом городе, не в архитектуре и не в свете над Сеной. Может быть, любишь с первого взгляда не место — а то, что находишь в нём. Она тоже влюбилась в Париж с первого взгляда, потому что именно здесь снова обрела любовь, которую уже почти похоронила, почувствовала то, что уже отчаялась почувствовать. А может быть — что-то большее, чем просто любовь: что-то похожее на новое начало для них обоих.

Она закрывает глаза, всё ещё чувствуя тепло его руки в своей, и позволяет себе, впервые за долгое время, просто поверить.

Выходной день тянется медленно и спокойно — первый по-настоящему безмятежный день с момента возвращения из Парижа. Вера сидит в мастерской, раскладывая на столе давно заброшенные эскизы, когда со стороны ворот доносится требовательный звонок домофона.

Она подходит к панели, нажимает кнопку.

— Да?

— Мне нужно поговорить с Верой, — произносит женский голос, незнакомый, с явным вызовом в интонации. — Позовите её, пожалуйста.

— Это я. Сейчас выйду, — отвечает Вера, чуть нахмурившись.

Вера замирает на секунду. Что-то в тоне этого голоса заставляет внутренне подобраться, приготовиться к неприятному. Она набрасывает кардиган и выходит за калитку — одна, без Никиты, который сейчас где-то в глубине дома, не подозревая, что происходит у ворот.

За воротами стоит девушка — молодая, эффектная, ухоженная, с идеально уложенными волосами, за спиной у неё маячат ещё двое — то ли подруги, то ли просто зрители, явно приехавшие не для того, чтобы поддержать мирный разговор. Взгляд девушки скользит по Вере — оценивающий, презрительный, будто она заранее решила, что перед ней недостойная соперница.

— Так это вы, — произносит она вместо приветствия, растягивая слова. — Значит, вот ради кого Никита изображает счастливый брак.

— Простите, мы знакомы? — Вера держит голос ровным, хотя внутри уже нарастает неприятное предчувствие.

— Неважно, — девушка делает шаг ближе, скрещивает руки на груди. — Важно то, что Никита любит только меня. Всегда любил, а вы для него — просто досадное препятствие, которое рано или поздно исчезнет.

Вера смотрит на неё несколько долгих секунд — не с испугом, а с холодным, внимательным изучением, будто оценивая противника перед матчем.

— Если бы это было так, — произносит она наконец, спокойно, без единой дрожи в голосе, — Никита давно бы развёлся со мной.

Что-то дёргается в лице девушки — короткая вспышка ярости, которую она не успевает скрыть. На секунду за этой яростью проступает что-то другое, куда более уязвимое, — не торжество победительницы, а отчаяние человека, который приехал сюда не мстить, а искать хоть какое-то объяснение тому, почему всё закончилось так, как закончилось.

— Развёлся? — она издаёт короткий, злой смешок. — Он женился на вас только потому, что отец пригрозил лишить его всего. Спросите его сами, если хватит смелости.

— Мне это известно, — отвечает Вера ровно.

— Известно? — что-то во взгляде девушки меняется, будто эта реплика выбивает у неё почву из-под ног. — А известно ли вам, что его мать всё это время знала про нас? Что она просила Аркадия Львовича хотя бы раз отступить, дать нам шанс? Ваш муж просто оказался недостаточно смелым, чтобы бороться за то, что действительно хотел, — а вы, кажется, слишком заняты собственной обидой, чтобы спросить, чего ему стоило сдаться.

Слова попадают точно в цель — Вера чувствует, как что-то внутри сжимается от боли, но не позволяет себе показать это на лице. Именно эта выдержка, кажется, окончательно выводит соперницу из себя.

— Что смотрите так спокойно?! — девушка срывается на крик, делает резкий шаг вперёд и толкает Веру обеими руками в грудь.

Вера не успевает удержать равновесие — нога подворачивается на неровной брусчатке, и она падает, острая боль прошивает лодыжку, отдаётся вверх по ноге. Она вскрикивает, хватаясь за землю, пытаясь понять, насколько всё серьёзно.

— Кристина, ты что творишь?! — визгливо вскрикивает одна из подруг за спиной девушки, хватая её за руку.

Кристина. Вот, значит, как её зовут. Имя, которое столько недель существовало в сознании Веры лишь как безликая тень, вдруг обретает форму — и почему-то от этого не легче.

В этот момент калитка распахивается настежь. Никита выбегает наружу — и застывает на месте, увидев Веру на земле, скорчившуюся от боли, придерживающую ногу.

— Вера! — он бросается к ней, опускается на колени рядом, осторожно ощупывает лодыжку. — Что случилось? Ты можешь встать?

— Кажется, вывихнула, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы.

Никита осторожно, бережно помогает ей подняться, одной рукой поддерживая за талию, позволяя опереться на себя всем весом. Только когда она устойчиво стоит, прижавшись к нему, придерживая пострадавшую ногу на весу, он делает полшага в сторону, будто невзначай, — и вдруг оказывается между Верой и Кристиной, заслоняя её собой, плечом вперёд, всем корпусом. Только после этого поворачивает голову к Кристине — и лицо его меняется мгновенно, становится жёстким, почти незнакомым.

— Что ты здесь делаешь? — голос звучит тихо, слишком тихо для того, что читается в его глазах, — и от этой тишины пугающего в нём куда больше, чем было бы в крике.

— Никита, я просто хотела...

— Мне неважно, чего ты хотела, — обрывает он, не повышая голоса ни на градус. — Между нами давно ничего нет. Ты приходишь сюда, к моему дому, распускаешь руки, толкаешь мою жену — и после этого ещё смеешь мне что-то говорить?

— Твою жену? — она пытается усмехнуться, но голос предательски дрожит. — Ты же говорил мне...

— Это было ошибкой, за которую я извинился давным-давно. Больше не приближайся ни ко мне, ни к моей семье, — говорит он тихо, отчётливо разделяя слоги, и в этой тишине звучит страшнее любого крика.

Кристина смотрит на него ещё секунду — в глазах мелькает что-то похожее на настоящее отчаяние, но она справляется с собой, разворачивается и уходит, садясь в машину, а следом за ней — обе притихшие спутницы.

Никита провожает взглядом уезжающую машину, пока та не скрывается за поворотом, а потом снова оборачивается к Вере — и вся жёсткость в его лице мгновенно тает, сменяясь тревогой.

— Идти можешь?

— Не очень, — признаётся она, поморщившись от новой вспышки боли при попытке перенести вес на ногу.

Не говоря больше ни слова, Никита подхватывает её на руки — легко, будто она ничего не весит, — и несёт в дом.

В спальне он аккуратно усаживает её на край кровати, опускается перед ней на колени, осматривая опухающую на глазах лодыжку.

— Нужно приложить лёд. И, наверное, показать врачу.

— Сначала я хочу в душ, — говорит Вера, морщась. — Чувствую себя ужасно грязной после всего этого.

Никита кивает, помогает ей подняться, ведёт, поддерживая, до ванной комнаты.

— Справишься? — говорит Никита, глядя на высокий бортик с явным сомнением.

— Справлюсь, — неуверенно отвечает Вера, не желая доставлять ещё больше неудобств Никите.

— Позови, если что, ладно? — говорит он, уже отступая к двери, явно борясь с желанием остаться.

Он выходит, аккуратно прикрыв дверь.

С усилием воли Вера снимает с себя одежду и забирается в ванну, стараясь не задеть больным местом бортик.

Вода приятно расслабляет, снимает часть напряжения этого безумного дня, но когда приходит время выбираться, Вера понимает: без посторонней помощи это будет либо очень больно, либо вовсе невозможно. Дотягивается до полотенца и оборачивается в него. Отдёрнув шторку, она зовёт:

— Никита!

Дверь тут же приоткрывается — он явно ждал этого зова где-то рядом.

— Я не могу сама, — признаётся она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Помоги мне выбраться, пожалуйста.