— Представляете, они готовы дать образцы бесплатно, просто чтобы посмотреть, что получится, — говорит она, оживлённо жестикулируя, глядя на Марину Аркадьевну, и внутри всё ещё звенит та радость, с которой она полдня добиралась домой, предвкушая, как расскажет об этом.

— Это же прекрасно! — Марина Аркадьевна тут же откладывает приборы, вся обращаясь во внимание. — Расскажи подробнее, что за коллекция?

Вера с готовностью продолжает, увлекаясь всё больше, — про условия поставки, про то, какой должна получиться первая линия, про цветовую гамму, которую она уже видит перед глазами. Марина Аркадьевна слушает внимательно, задаёт правильные вопросы в нужных местах, её искренний интерес заметно подпитывает и без того яркое воодушевление Веры.

— Здорово, — вставляет Никита где-то посередине рассказа, но что-то в его голосе выходит суше, чем следовало бы, глаза не загораются вместе с её словами, а взгляд скользит куда-то в сторону, к телефону на столе.

Это единственное слово обрывает нить рассказа быстрее, чем любая критика. Вера чувствует, как радость внутри неё сминается, будто кто-то незаметно выпустил из неё весь воздух, — и замолкает, не договорив про цветовую гамму, снова возвращаясь к тарелке.

За столом повисает неловкая пауза. Марина Аркадьевна бросает быстрый, укоризненный взгляд на сына, а потом снова поворачивается к невестке, пытаясь удержать разговор на плаву.

— Ты не подумай, что ему всё равно, — говорит она, накрывая ладонью руку Веры. — Просто у мужчин в этой семье своя манера показывать интерес — через хмурую сосредоточенность, а не восторги. Я тридцать лет учусь расшифровывать эти сигналы у его отца.

Вера благодарно улыбается, хотя в глубине души не до конца верит этому объяснению — слишком уж явной была та сухость в его голосе, слишком похожей на нечто более сложное, чем просто неумение выражать радость вслух.

Никита за это время меняется — не резко, а по нарастающей, мелочами, которые сперва легко списать на усталость.

Однажды вечером она допоздна отвечает на сообщения от поставщика тканей, экран телефона освещает лицо в темноте спальни. Никита, подходя к кровати, бросает на ходу:

— Ты и с телефоном теперь спишь?

Вера не отвечает — просто убирает телефон и отворачивается к стене.

В другой раз, собираясь на встречу с поставщиками, она тщательно выбирает образ — деловой, но со вкусом, тот самый, в котором чувствует себя собой. Никита окидывает её взглядом от двери и цедит:

— Не слишком ли открыто декольте для встречи с поставщиками тканей?

Она не удостаивает его ответом — берёт сумку и выходит, оставляя вопрос висеть в воздухе.

Марина Аркадьевна застаёт её в мастерской через несколько дней, собирающей образцы тканей в аккуратные стопки, — и, помолчав немного, садится напротив, наблюдая за её руками.

— Он ведёт себя невыносимо, я знаю, — говорит свекровь тихо. — Мне трудно смотреть, как ты терпишь это молча.

— А что мне остаётся? — Вера не поднимает взгляда от ткани, которую держит в руках. — Устраивать ответные скандалы? Собирать чемодан?

— Остаётся не позволять этому сломать в тебе то, что ты только начала находить, — отвечает Марина Аркадьевна, кивая на образцы тканей вокруг. — Ты сильнее, чем кажешься себе сейчас. Я вижу это по тому, как ты держишься, даже когда он срывается.

Вера чувствует, как к глазам подступают слёзы благодарности — редкие в последнее время, потому что обычно плачет от обиды, а не от того, что кто-то её видит по-настоящему.

Один из вечеров выдаётся спокойнее обычного — Никита возвращается пораньше, помогает ей вынести из машины коробки с образцами, не задавая привычных колких вопросов. На секунду, разбирая ткани вместе на кухонном столе, Вера ловит себя на желании поделиться с ним, каким она видит будущий шоурум, — так, как делилась бы месяцы назад, до всего, — и уже открывает рот, чтобы начать рассказывать. Но тут же одёргивает себя, вспомнив вчерашнюю сцену из-за телефона, и молча продолжает раскладывать ткани, проглотив несказанные слова вместе с этим мимолётным порывом близости.

В один из дней Дмитрий, коллега по поставкам материалов, подвозит её домой после совместной встречи с текстильной фабрикой — обычная деловая любезность, ничего личного. Прощаются у ворот коротко, по-рабочему, обмениваются парой фраз о деталях будущего заказа. Вера идёт к дому, не замечая, что из окна второго этажа за этим наблюдает Никита.

Она едва успевает переступить порог, как он встречает её в холле — уже на взводе, глаза горят:

— Кто это?! Почему он тебя подвозит?!

Вера, уставшая от бесконечных придирок последних дней, смотрит на него в упор:

— Какие у тебя могут быть ко мне вопросы?

Это только подливает масла в огонь.

— Вопросы?! Да у меня миллион вопросов! — голос срывается на крик. — Ты пропадаешь на этих встречах, отвечаешь мужчинам среди ночи, а теперь ещё и катаешься с ними в машинах!

— Дмитрий — коллега по поставкам, только и всего, — отвечает она, стараясь звучать ровно, хотя внутри всё сжимается.

— Коллега, значит! — он делает шаг ближе. — А ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны?

— Меня давно не интересует, как что-то выглядит со стороны, — голос у неё дрожит, несмотря на все усилия держаться. — Я слишком долго играла эту роль.

Разговор срывается в крик — резкий, беспощадный, обвинения сыплются одно за другим, всё менее обоснованные, всё более отчаянные. Вера чувствует, как к глазам подступают слёзы — не от вины, а от изматывающей несправедливости происходящего, от того, что снова приходится оправдываться за то, в чём нет её вины.

С этого дня подобные сцены повторяются снова и снова — то из-за задержки на встрече, то из-за случайного звонка, то вовсе на пустом месте. Дом наполняется постоянным, тягучим напряжением, готовым взорваться в любую минуту.

По ночам, лёжа без сна рядом с ним, Вера иногда позволяет себе задуматься о том, о чём старается не думать днём: сколько ещё она сможет это выдержать. Она не собирает чемодан, не строит планов побега — но мысль о том, что где-то там, за пределами этого дома, могла бы существовать её собственная, спокойная жизнь без постоянного ощущения, что она в чём-то виновата, всё чаще проскальзывает в голову, прежде чем она успевает её отогнать. Пугает не сама мысль об уходе, а то, что где-то на дне, вопреки всему, всё ещё живёт нежелание уходить, — то самое чувство, которое она сама себе боится назвать по имени.

Ещё одна ссора — повод уже не так важен, они сливаются одна с другой, создавая снежный ком и оставляя после себя только выжженную усталость. После очередного взрыва Никита уходит на работу, хлопнув дверью, а Вера спускается на кухню — просто чтобы посидеть в тишине, вдали от всего дома.

Она садится за стол, и слёзы, которые все утро держала, наконец вырываются наружу — тихо, без всхлипов, просто текут сами по себе, пока она смотрит в одну точку перед собой.

Марина Аркадьевна заходит на кухню за стаканом воды и застаёт её такой. Не спрашивает, что случилось — молча садится рядом, кладёт руку поверх её руки на столе и ждёт.

Молчание длится долго — достаточно долго, чтобы Вера успела вытереть лицо тыльной стороной ладони, устыдившись собственных слёз, а потом снова разрыдаться, уже не пытаясь себя сдерживать.

— Простите, — выговаривает она наконец, между всхлипами. — Я не хотела, чтобы кто-то видел меня такой.

— Мне не за что тебя прощать, — отвечает свекровь тихо. — Мне бы хотелось, чтобы тебе не пришлось доходить до такого состояния, прежде чем кто-то в этом доме наконец что-то предпримет.

— Я больше не могу, — говорит наконец Вера, и голос звучит совсем тихо, без надрыва — просто констатация, вынесенная на поверхность после долгого сопротивления. — Эти постоянные допросы, подозрения на пустом месте... У меня больше нет сил.

Свекровь молчит несколько секунд, о чём-то раздумывая, а потом произносит с той же решительностью, с какой когда-то увозила Веру по магазинам в тот страшный день: