Он звонит Игорю — коротко, по-деловому, насколько это вообще возможно в его нынешнем состоянии.

— Мне нужно уехать на несколько дней. Личное. Возьмёшь на себя переговоры с поставщиками?

— Конечно, — в голосе Игоря слышится удивление, смешанное с искренним участием. — Всё в порядке?

— Будет в порядке, — отвечает Никита, и впервые за долгое время в этих словах звучит настоящая, а не наигранная уверенность.

В аэропорту, в ожидании вылета, он позволяет себе подумать — по-настоящему, вдумчиво, а не судорожно, как всё последнее время, — о том, что скажет ей, когда увидит.

Извинения не помогут, — думает он. Она уже слышала слишком много извинений от меня, и ни одно не изменило её жизнь по-настоящему.

Он достаёт блокнот из сумки — старую привычку записывать важные мысли, оставшуюся с университетских времён, — и начинает набрасывать что-то вроде плана, хотя тут же понимает нелепость самой идеи: нельзя составить план для разговора, в котором единственное, что имеет значение, — это искренность. Всё же он записывает несколько пунктов, просто чтобы упорядочить собственные мысли: сначала дать ей пространство, не давить; рассказать про отца, про наследство, но не как подвиг, а как факт; спросить, что нужно ей самой, а не диктовать, чего хочет он.

Он перебирает в памяти всё, что знает о ней, — маленькие детали, которые копились месяцами наблюдений: как она пьёт кофе, всегда чуть остывший, потому что забывает о нём, увлёкшись эскизом; как морщится от слишком сладкого; как загорается, рассказывая о тканях и силуэтах, забывая обо всём вокруг.

Он открывает телефон, начинает искать рестораны в Париже — что-то не туристическое, не банальное, — читает отзывы один за другим, отбрасывая варианты, пока не находит небольшое место, специализирующееся на утке, с хорошими отзывами именно про атмосферу, а не только еду. Записывает адрес, время работы, на всякий случай — вдруг она вообще согласится провести с ним хотя бы час.

Если она вообще захочет со мной разговаривать, — напоминает он себе, и тревога тут же скручивает что-то внутри тугим узлом. А что, если она уже приняла решение уйти окончательно? Что, если моё появление там только напугает её, оттолкнёт ещё дальше?

В самолёте, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу облака, он вспоминает Париж — был там однажды, много лет назад, в короткой командировке, из окна отеля видел ту же Эйфелеву башню, о которой рассказывала мать, но тогда город показался ему просто набором деловых встреч и утомительных перелётов, чередой одинаковых конференц-залов и невкусного кофе из автомата. Сейчас, впервые, он думает о Париже как о месте, где можно увидеть то же самое совершенно иначе — если рядом окажется правильный человек. Может быть, стоит показать ей набережную Сены на закате, если она вообще позволит ему провести с ней время. Может быть, стоит просто молчать рядом, если словам больше не будет доверия.

А что, если она уже видела кого-то ещё в этом городе? Что, если между нами теперь стоит не только моё прошлое, но и её собственное новое начало, в котором мне не найдётся места?

Мысль эта скручивает внутренности сильнее прежней, воображение услужливо подбрасывает картины — Вера, смеющаяся с кем-то незнакомым за столиком парижского кафе, — и он с трудом заставляет себя отогнать это, напомнить себе, что подобные фантазии уже однажды чуть не разрушили всё, что у них было.

Он одёргивает себя, понимая, насколько разрушительны эти мысли, насколько именно они привели его к катастрофе последних месяцев, — и заставляет себя вместо этого сосредоточиться на конкретном, выполнимом плане: добраться до отеля, узнать, где она может быть, попытаться найти её, а дальше действовать по обстоятельствам, без сценария, без попытки контролировать исход, которого он не может контролировать по определению.

Просто будь честен, — повторяет он себе, как мантру, пока самолёт идёт на снижение над облаками, укрывающими город внизу. В первый раз в жизни просто будь честен, и будь что будет.

Приземлившись утром следующего дня, он берёт такси прямо до района, где остановилась Вера, — том самом, что назвала мать, — и просит водителя проехать медленно по улицам вокруг отеля, сам не зная толком, что именно ищет. Улицы вокруг отеля наполнены туристами, велосипедистами, запахом свежей выпечки из открытых дверей булочных, — обычная парижская суета, которая кажется Никите сейчас почти издевательски безмятежной на фоне бури внутри него.

Он выходит из такси у самого отеля, стоит несколько секунд, разглядывая фасад, набираясь смелости зайти и спросить на ресепшене, — но потом решает пройтись немного по прилегающим улицам, дать себе время собраться с духом, прежде чем столкнуться с возможным отказом лицом к лицу.

А потом, у одного из уличных кафе, замечает знакомый силуэт — широкополая шляпа, безупречная осанка, чашка кофе перед ней, — и сердце пропускает удар прежде, чем разум успевает осмыслить: это она.

Он стоит несколько долгих секунд у ближайшего угла, наблюдая издалека, — она выглядит спокойной, погружённой в свои мысли, и что-то в этой картине одновременно успокаивает и разрывает его: она жива, здорова, цела, но лицо её, даже на расстоянии, читается как лицо человека, несущего внутри что-то тяжёлое.

Собравшись с духом, он идёт к её столику, повторяя про себя единственное, в чём уверен наверняка: что бы ни случилось дальше, он больше не будет молчать о том, что действительно чувствует.

Он идёт к её столику, и с каждым шагом решимость, так уверенно звучавшая внутри всего пару минут назад, начинает предательски колебаться. В голове крутится дюжина сценариев, один хуже другого: она встаёт и уходит, не сказав ни слова; она смотрит на него с таким презрением, что он теряет дар речи; она вежливо, но окончательно просит его больше никогда не появляться.

Может, стоит развернуться, пока она меня не заметила, — мелькает предательская мысль, и он на долю секунды почти поддаётся ей, замедляя шаг.

Он вспоминает лицо отца в кабинете, то самое неохотное уважение, промелькнувшее в нём на долю секунды, — и слова матери про настоящую цену, которую нужно заплатить не деньгами, а готовностью выбрать её без всяких условий. Если он развернётся сейчас, из простого страха быть отвергнутым, вся эта решимость, весь этот перелёт, весь отказ от наследства окажутся красивым, но пустым жестом — доказательством того, что он способен на смелые поступки только тогда, когда риск невелик.

Хуже, чем сейчас, уже не будет, — говорит он себе. Разве что я сам сделаю хуже, струсив в последний момент.

Но потом он видит её лицо — чуть ближе теперь, на расстоянии нескольких метров, — и что-то внутри перевешивает страх.

Она сидит, погружённая в свои мысли, явно чем-то встревоженная, хотя он понятия не имеет чем — просто различает в её позе, в напряжённых плечах что-то похожее на смятение, будто она только что получила известие, которое не может до конца осмыслить. Он смотрит на неё чуть дольше, чем следовало бы, впитывая детали, которые месяцами копились в его памяти, но только сейчас, на расстоянии, кажутся особенно, невыносимо дорогими: маленькая ямочка на левой щеке, появляющаяся только тогда, когда она смеётся по-настоящему, а не из вежливости; привычка обхватывать чашку обеими ладонями, когда она глубоко задумывается, будто ищет в тепле фарфора какую-то опору; едва заметный, почти невидимый шрам над правой бровью, о происхождении которого он так и не решился спросить.

Я люблю в ней даже то, чего сам не мог назвать словами до этой самой секунды, — думает он, и мысль эта пугает его почти так же сильно, как перспектива быть отвергнутым.

Он подходит вплотную, и голос предательски садится, прежде чем он успевает откашляться.

— Простите, могу я присесть?

— Простите, нет. Я хочу побыть одна, к тому же я замужем.

Слова падают на него холодным душем — она даже не подняла головы, не узнала его голос, отвечает механически, отстранённо. На секунду он застывает, готовый развернуться и уйти, признать поражение прежде, чем оно официально объявлено, — но что-то, какая-то последняя капля отчаянной решимости, заставляет его вместо этого молча отодвинуть стул и сесть напротив.