Вечер начинается легко: ужин, вино, разговоры о делах и отпусках. За столом Виктор Самойлов расспрашивает Никиту про новую линию поставок — тема, в которой Никита обычно чувствует себя уверенно, но сегодня отвечает чуть рассеянно, то и дело поглядывая на Веру, которая оживлённо болтает с женой Самойлова о чём-то, кажется, связанном с модой. Она смеётся — легко, не наигранно, — и это зрелище отвлекает его сильнее любого делового вопроса.

— Никита, ты меня вообще слушаешь? — Самойлов усмехается, толкая его локтем.

— Прости, задумался, — признаётся Никита, чувствуя себя пойманным.

— О жене задумался, я смотрю, — Самойлов бросает взгляд в сторону Веры и понимающе улыбается. — Хорошо, когда так.

Никита неопределённо кивает, не зная, что на это ответить, — потому что «хорошо, когда так» звучит слишком просто для того клубка чувств, который у него сейчас внутри: и правда хорошо, и одновременно страшно, и стыдно за то, сколько месяцев он этого не замечал.

Никита ловит себя на том, что действительно расслабляется впервые за долгое время — компания старых знакомых, ни к чему не обязывающая болтовня, отсутствие необходимости постоянно взвешивать каждое слово.

А потом кто-то предлагает старую игру — карточки с вопросами, и за каждый неверный ответ полагается поцелуй на глазах у всех, под общий смех и одобрительные возгласы подвыпившей компании.

Первые несколько вопросов Никита и Вера отвечают правильно — он действительно помнит все эти мелочи о ней: любимый цвет, город мечты, нелюбимое блюдо. Помнить о ней всё это оказывается неожиданно приятно, будто доказательство самому себе, что последние месяцы наблюдения не прошли даром.

Потом ему выпадает вопрос про её любимый десерт.

Никита прекрасно знает ответ — она обожает тирамису, называла это при нём десятки раз, — но что-то в нём, какая-то полуосознанная, не до конца признанная часть, вдруг подсказывает произнести вслух совершенно другое название.

— Чизкейк, — говорит он с абсолютно честным выражением лица.

Компания взрывается смехом, требуя расплаты по правилам игры. Никита наклоняется к Вере — коротко, будто мимоходом касается её губ, — и чувствует, как сердце начинает биться быстрее, чем следовало бы для формальности. Она отстраняется первой, тянется за бокалом, явно смущённая происходящим у всех на виду, — и Никита тем более не может признаться даже себе, что ответил неправильно совершенно намеренно.

Это просто игра, — убеждает он себя. Никто не пострадает от одного невинного поцелуя.

Следующая карточка достаётся Вере — про его любимый аромат духов, и она отвечает верно, без запинки, что почему-то трогает его сильнее, чем стоило бы: она тоже помнит о нём мелочи, тоже наблюдала внимательнее, чем показывала.

Потом снова его очередь — и снова тот же полуосознанный выбор. На этот раз вопрос про их первую встречу — Никита прекрасно помнит палату отца, соединённые поверх одеяла руки, — но называет вслух другую, неправильную дату, просто чтобы получить повод снова коснуться её губ.

На этот раз пауза перед поцелуем чуть дольше — он смотрит на неё, будто спрашивая молчаливого разрешения, и когда она не отворачивается, наклоняется медленнее, позволяя себе на секунду задержаться чуть дольше формальности. Поцелуй в этот раз получается глубже, настойчивее, и Никита с тревогой замечает, что уже не может списать это только на правила игры.

— А мне кажется, вы нарочно ошибаетесь — чтобы подольше друг друга не отпускать, — со смехом бросает Лилия Самойлова, оглядывая компанию. — Ребята, вам явно не хватает времени наедине — вам бы почаще уединяться!

Все, переглядываясь, улыбаются. Никита чувствует, как жар приливает к щекам — не от смущения перед шуткой, а от того, что Лилия, кажется, разглядела правду точнее, чем ему хотелось бы признавать даже перед самим собой. Он бросает быстрый взгляд на Веру — она тоже вынужденно улыбается, но не смотрит на него, и от этого его собственная вина ощущается ещё острее.

Она права, — думает он с внезапной, отрезвляющей ясностью. Я действительно ошибаюсь нарочно. Пользуюсь правилами игры, чтобы получить то, чего не имею права требовать напрямую.

Мысль эта должна была бы остановить его — но когда выпадает следующая его карточка, и снова с лёгкостью можно было бы ответить правильно, он снова позволяет себе солгать.

Комната взрывается смехом и криками «Целуйтесь!». Он притягивает её к себе — или, может быть, это она сама сокращает расстояние первой, он уже не уверен, кто из них сделал первый шаг, — и то, что должно было остаться формальностью, вдруг перестаёт быть игрой вовсе. Поцелуй затягивается — жадный, настоящий, — и Никита забывает, где находится, забывает про всю компанию вокруг, чувствуя только её губы, её дыхание, то, как она отвечает ему с той же силой, с какой он сам не может сдержаться.

Он наконец приходит в себя — комната уже пуста, гости разошлись, оставив только их двоих и то сильное, ещё не остывшее желание, повисшее между ними в тишине.

Что-то в лице Веры вдруг меняется — резко, будто на неё разом обрушилось что-то из прошлого. Она отстраняется, отталкивает его руки и уходит — быстро, не оборачиваясь — в комнату, которую им выделили на ночь.

Никита остаётся стоять один посреди опустевшей гостиной, чувствуя, как эйфория поцелуя схлопывается в тревожную неопределённость. Что он сделал не так? Или, наоборот, — он сделал то, что разбудило в ней что-то, к чему она ещё не готова вернуться?

Он идёт следом и входит без стука.

— Вера...

Она стоит у окна гостевой комнаты, плечи напряжены. Он делает шаг ближе, потом ещё — в глазах читается желание, которое он уже не пытается скрывать. Она делает шаг назад, но он, не отдавая себе отчёта в собственной настойчивости, берёт её за руку, пытается притянуть обратно.

— Вера... — шепчет он снова, наклоняясь, пытаясь поцеловать её в шею.

— Не надо, — обрывает она, отступая на шаг, и голос звучит так твёрдо, что он замирает на месте. — Если ты хочешь взять меня силой, то ты должен понимать, что я не получу от этого никакого удовольствия. Я не могу заниматься любовью с тем, кто любит другую.

Слова падают на него, как ледяная вода, — и Никита застывает, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног. Не от обиды — от узнавания. Он снова сделал то, чего поклялся себе не делать: перепутал собственное желание с её согласием, попытался взять то, что ему хотелось взять, не спросив, готова ли она это дать.

Внутри поднимается тошнотворная волна стыда.

Он молча разворачивается и выходит, тихо прикрыв за собой дверь, — и долго стоит в коридоре, прежде чем найти в себе силы спуститься вниз, в гостиную, где решает провести ночь.

Лёжа в темноте чужого дома, вслушиваясь в приглушённые звуки чужого веселья где-то в другом крыле, Никита впервые формулирует для себя всю глубину собственной проблемы — не только в этом конкретном вечере, а вообще, во всей его жизни. Он привык получать то, что хочет или надо, — компанию, положение, теперь вот жену, — не спрашивая, действительно ли это то, чего хотят другие. Отец никогда не спрашивал его согласия ни на что: ни когда решал, куда ему поступать, ни когда выбирал, с кем ему жениться. Может быть, поэтому Никита так и не научился спрашивать согласия у кого-то ещё, включая женщину, которую, кажется, всё же полюбил по-настоящему, а не только пытался завоевать любой ценой.

Он вспоминает расколотого короля на полке отцовского кабинета — как отец молча поставил фигуру обратно, трещиной к стене, чтобы не было видно изъяна. Может быть, вся его жизнь была устроена так же: спрятать трещину, сделать вид, что всё цело, лишь бы не признавать, что где-то внутри что-то безнадёжно испорчено. С Верой он попытался сделать то же самое — спрятать собственную ненасытную потребность в близости за правилами невинной игры, лишь бы не признавать вслух, чего на самом деле хочет и имеет ли право этого хотеть без её явного согласия.

После той ночи у Самойловых Никита ждёт от Веры чего-то — холода, нового отдаления, ещё одной стены, — но вместо этого происходит нечто, к чему он оказывается совершенно не готов: она с головой уходит в работу.