В четырнадцать лет отец впервые взял его на настоящие переговоры — не просто посидеть в углу кабинета, а сесть за стол вместе со взрослыми, «чтобы начинал привыкать к делу», как он это называл. Никита помнит духоту переговорной комнаты, тяжёлые кожаные кресла, в которых он тонул, чувствуя себя маленьким и до смешного неуместным среди мужчин втрое старше себя. Отец представил его коротко, по-деловому: «Мой сын, будущий преемник», — и весь оставшийся час Никита просидел, боясь пошевелиться, боясь сказать что-то не то, что могло бы бросить тень на отцовскую репутацию.

По дороге домой отец не сказал ни слова похвалы — только заметил сухо, что Никита слишком долго молчал, когда его прямо спросили о сроках поставки, хотя ответ был очевиден любому, кто хоть немного вникал в детали сделки. «В следующий раз готовься заранее», — это было всё, что он услышал в тот вечер, и этого оказалось достаточно, чтобы следующие полгода Никита каждую ночь перед очередной встречей штудировал документы допоздна, лишь бы больше никогда не услышать этого разочарованного «готовься заранее».

Так повторялось потом ещё много раз, из года в год, по разным поводам: не тот балл на экзамене, не та реакция на деловой встрече, не то решение, не та инициатива. Каждый раз — то же ледяное молчание вместо крика, то же вежливое разочарование, которое почему-то ранило куда глубже, чем любой скандал. И каждый раз мать оказывалась рядом — утешала, сглаживала, ходила разговаривать с отцом, будто дипломат, вечно курсирующий между двумя враждующими сторонами одной и той же семьи.

Никита рос, отлично усвоив урок: чувства — это то, что создаёт проблемы. Ошибки — то, чего нельзя допускать. А любовь отца — это не данность, а нечто, что нужно зарабатывать снова и снова, бесконечно, без права на промах.

Он не помнил, чтобы отец хоть раз сказал ему прямо: «Я горжусь тобой». Помнил только редкие, скупые кивки одобрения после особенно удачно проведённой сделки — и это заменяло ему всё, что другим детям заменяли объятия и слова любви.

К двадцати пяти годам Никита уже прекрасно умел то, чему учил его отец: держать лицо, не показывать слабость, подчиняться правилам игры, даже если правила эти причиняют боль. Он не задумывался, что когда-нибудь это умение — умение подчиняться воле отца безоговорочно — сломает не старинную шахматную фигуру, а нечто куда более живое.

Он ещё не знал имени той, кому предстоит заплатить за это цену.

Они познакомились на третьем курсе университета — на скучной лекции по экономике, куда Никита ходил скорее по инерции, чем по интересу. Кристина сидела через два ряда впереди, что-то быстро записывала, то и дело откидывая назад прядь тёмных волос тем же самым нетерпеливым жестом, который потом, годы спустя, он всё ещё будет помнить с почти болезненной ясностью.

Заговорил он с ней случайно — уронил ручку, она подняла, вернула с короткой, чуть насмешливой улыбкой: «Аккуратнее, можешь пропустить и не записать важную мысль, держи». Через месяц они уже не расставались.

Кристина была всем, чем не была вся остальная жизнь Никиты, — непредсказуемой, живой, абсолютно не предприимчивой с точки зрения пользы для семейного дела. Она изучала историю искусств, могла часами рассказывать про итальянское Возрождение с тем же азартом, с каким его отец рассказывал о ежеквартальных показателях. Она смеялась громко, ничуть не заботясь, прилично это или нет. Она была первым человеком в его жизни, рядом с которым не нужно было ничего заслуживать — можно было просто быть.

Они снимали крошечную квартиру на двоих, недалеко от университета — Никита вырывался туда при первой возможности, тайком от отца, который считал, что сын должен жить дома, под присмотром, а после создания семьи остаться в этом же доме. Эти вечера в маленькой квартире с протекающим краном и видом на соседский двор были едва ли не единственным временем в его жизни, когда он чувствовал себя не наследником, не будущим директором, а просто собой.

— Когда-нибудь, — говорила она, лёжа у него на груди, вычерчивая пальцем узоры на его коже, — у нас будет дом с огромными окнами. Без всяких кабинетов с закрытыми дверями. У меня точно будет моя мастерская, я там буду писать свои никому не нужные научные статьи, а ты будешь мешать мне работать, заходя каждые пять минут за поцелуем.

Он смеялся, соглашался, всерьёз строил с ней эти планы — планы, которые тогда казались абсолютно реальными, достижимыми, просто вопросом времени.

В одну из суббот в конце апреля, вместо того чтобы готовиться к экзамену по международному праву, они вдвоём сбежали в небольшой музей, куда как раз привезли на несколько недель партию репродукций и гравюр итальянского Возрождения из частной коллекции, — Кристина неделю говорила только об этом, вычитав анонс где-то в университетской рассылке.

По дороге их застал внезапный ливень — резкий, похожий на летний, хотя на дворе была только весна, — и они, вместо того чтобы искать укрытие, просто бежали по улице, промокая насквозь, смеясь так, что у Никиты сводило живот. Кристина в какой-то момент остановилась посреди пустого перекрёстка, подняла лицо к небу, раскинула руки — и закружилась, полностью игнорируя проезжающие мимо машины, окликающих прохожих, здравый смысл вообще.

— Иди сюда! — крикнула она ему, и он, вымокший до нитки, закружился рядом с ней, чувствуя себя абсолютно, невероятно свободным.

В музей они вошли, оставляя за собой мокрые следы на паркете, к явному неудовольствию смотрительницы, — и Кристина, не переставая хихикать, тащила его от одной картины к другой, рассказывая о композиции и цвете с таким искренним восторгом, что даже смотрительница в конце концов сдалась и позволила им остаться, несмотря на лужи.

Домой они возвращались уже затемно, всё ещё в сырой одежде, держась за руки, и Кристина, кажется, впервые за весь день замолчала — просто шла рядом, прижавшись плечом к его плечу.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она тогда. — Я счастливее всего именно в такие моменты. Не когда всё идёт по плану, а когда всё летит к чертям, и мы просто вдвоём разбираемся с этим на ходу.

Он тогда поцеловал её прямо там, на мокрой пустой улице, думая, что вот оно — то самое чувство, ради которого стоит рискнуть всем.

Три года они хранили эти отношения в тайне от отца — не потому что стыдились, а потому что оба прекрасно понимали: как только Аркадий Львович узнает, начнётся война. Мать знала — Никита признался ей почти сразу, и она, вопреки обыкновению, ничего не рассказала мужу, просто один раз тихо предупредила: «Будь осторожен, солнце моё. Твой отец видит мир очень определённым образом, и в этом мире не так много места для того, что не приносит пользы».

Он не послушал — вернее, услышал, но не придал значения, наивно веря, что сумеет удержать эти два мира разделёнными достаточно долго, чтобы успеть повзрослеть, окрепнуть, обрести собственный голос в семейном деле — и тогда уже никто не сможет диктовать ему, с кем быть.

Он ошибался.

Отец узнал спустя три с половиной года — случайно, через одного из деловых партнёров, чей сын учился с Никитой на одном факультете и однажды упомянул за ужином «девушку Никиты Соколова» вскользь, не подозревая, что произносит имя, которое никогда не должно было достигнуть ушей Аркадия Львовича.

В тот же вечер отец вызвал Никиту в кабинет.

— Кто такая Кристина Морозова? — спросил он без всяких предисловий, стоя у окна спиной к сыну — поза, которую Никита узнавал с детства: так отец стоял всегда, когда собирался вынести приговор.

Никита помнит, как у него внутри всё оборвалось — не от страха разоблачения, а от мгновенного, безошибочного понимания: сейчас начнётся то, чего он боялся все эти три года.

— Это не имеет отношения к делу, — попытался он ответить, зная заранее, насколько бесполезна эта попытка.

— Не имеет отношения к делу, — повторил отец, не оборачиваясь. — Вы вместе уже несколько лет, я правильно понимаю?