— Жена?.. Нет. Я никогда ею не была.

И в ту же секунду перед глазами вдруг темнеет — резко, будто кто-то одним движением приглушил свет. Земля отдаляется, звуки становятся глухими, как под водой, пол уходит куда-то вбок. Колени подкашиваются.

Никита успевает поймать её за секунду до того, как она оседает на землю.

— Вера! Вера, посмотри на меня!

Его голос доносится будто издалека, сквозь толщу воды. Веки тяжелеют, темнота обволакивает края зрения, сужая мир до одной единственной точки — а потом гаснет и она.

Вера просыпается с тяжёлой, будто налитой свинцом головой — не от алкоголя, а от того глубокого, выматывающего нервного истощения, когда тело неделями отказывалось слушаться и наконец взяло своё. Затылок саднит, в висках пульсирует тупая, застрявшая боль.

Первое, что она видит, — прикроватный столик: стакан воды, таблетка обезболивающего рядом, и записка, написанная его почерком: «Врач заезжал ночью — переутомление и обезвоживание, ничего серьёзного, но нужен покой. Марина Аркадьевна дома, если что-то понадобится, только позови. Меня, к сожалению, срочно вызвали — сорвалась поставка, разбираться нужно лично, иначе встанет вся работа. Вернусь, как только смогу. Пожалуйста, поешь что-нибудь и не вставай раньше вечера».

Она лежит несколько минут, глядя в потолок, и чувствует что-то похожее на облегчение: не придётся сталкиваться взглядом, не придётся ничего объяснять или, того хуже, вспоминать вслух, что именно она сказала ему вчера у ворот — слова, которые, единожды произнесённые, уже нельзя забрать назад.

Днём приходит сообщение: «Как ты себя чувствуешь?»

Она отвечает коротко: «Спасибо, лучше».

Проходит ещё несколько дней. Жизнь возвращается в привычное русло — стена из подушек на месте, тепла между ними не прибавилось, но и открытых столкновений тоже нет. Вежливое, отработанное сосуществование, в котором оба знают свои роли назубок.

За завтраком Никита, не поднимая глаз от телефона, сообщает:

— Самойловы пригласили нас с ночёвкой в их загородный дом. Отказаться нельзя — нужно ехать вдвоём, иначе будут лишние вопросы, а потом разговоры в офисе.

Вера коротко кивает. Ситуация действительно безвыходная — да и играть роль на людях они уже успели отработать.

Загородный дом Самойловых встречает их огнями и смехом ещё на подъезде — судя по количеству машин у ворот, соберётся вся привычная компания. Внутри пахнет камином и жареным мясом, играет негромкая музыка, кто-то уже разливает вино по бокалам в гостиной с высокими окнами и мягкими диванами, обставленной с той нарочитой, дорогой уютностью, которая свойственна домам людей, никогда не жалеющих деньги на интерьер.

За ужином разговор крутится вокруг привычных тем — недвижимость, отпуска, чьи-то дети и школы. Виктор Самойлов расспрашивает Никиту про дела на работе, а жена его интересуется у Веры, куда они с Никитой планируют поехать этим летом, — и Вера отвечает что-то обтекаемое, чувствуя, как фальшь собственного голоса режет слух ей самой, хотя, кажется, никто из гостей ничего не замечает.

— А вы двое как познакомились? — спрашивает одна из приглашённых пар, женщина в изумрудном платье, с искренним любопытством. — Вечно забываю эту историю.

Никита отвечает первым, легко, будто рассказывал это уже десятки раз, — что-то про общих знакомых и случайную встречу, — и Вера кивает в нужных местах, поддакивает, не отрывая взгляда от бокала, лишь бы не встретиться с ним глазами в момент этой очередной маленькой лжи.

Вечером, после ужина и нескольких застольных игр, компания давно знакомых пар за бокалом вина затевает старую игру: карточки с вопросами, и за каждый неверный ответ — страстный поцелуй на глазах у всех, под общий смех и одобрительные возгласы.

Первые несколько карточек Вера и Никита отвечают правильно — и оба, кажется, испытывают одинаковое облегчение от того, что не придётся играть на публику всерьёз.

Потом начинаются ошибки.

Первая — на вопросе про любимый десерт Веры. Никита называет что-то совершенно не то, и компания тут же взрывается смехом, требуя расплаты по правилам игры. Все взгляды обращаются на них. Вера чувствует, как жар приливает к щекам — не от самого вопроса, а от того, что сейчас, у всех на виду, придётся коснуться его губами. Никита наклоняется — коротко, почти невесомо касается её губ под одобрительные возгласы гостей. Поцелуй длится едва ли секунду, но сердце у неё колотится так, будто она пробежала лестничный пролёт. Она отстраняется первой, не глядя на него, тянется за бокалом, лишь бы занять руки.

Следующий вопрос задаётся Вере, и она верно отвечает про его любимый аромат духов.

— А мне кажется, вы нарочно ошибаетесь — чтобы подольше друг друга не отпускать, — со смехом бросает Лилия Самойлова, оглядывая компанию. — Ребята, вам явно не хватает времени наедине — вам бы почаще уединяться!

Все, переглядываясь, улыбаются. Никита и Вера вынужденно улыбаются тоже, но не смотрят друг на друга.

Потом снова он — и снова его ошибка. На этот раз пауза перед поцелуем чуть дольше: он смотрит на неё, будто спрашивая молчаливого разрешения. Вера, вместо того чтобы отвернуться, остаётся на месте. Поцелуй в этот раз длится дольше первого, и ей кажется, что в комнате становится тише — хотя гости по-прежнему шутят и подначивают.

Вера ловит себя на подозрении, которое становится всё труднее отогнать: неужели Никита нарочно отвечает неправильно? Слишком уж вовремя и слишком часто он «путается» именно в тех вопросах, где на кону поцелуй.

Очередная ошибка — и комната взрывается смехом и криками «Целуйтесь!». На секунду оба замирают, будто у каждого ещё есть право отказаться, — но Вера, вопреки собственному изумлению, первой сокращает расстояние между ними. То, что должно было остаться формальностью, данью правилам игры, вдруг перестаёт быть игрой вовсе. Поцелуй затягивается — жадный, настоящий, — и оба забывают, где находятся и сколько прошло времени.

Когда Вера наконец приходит в себя, комната уже совершенно пуста. Гости — тактично, кто посмеиваясь, кто украдкой — разошлись по другим помещениям дома, оставив их одних.

И тут же, разом, возвращается всё: его слова отцу, подушки посреди кровати, особый сигнал сообщения из его телефона. Фальшь этого поцелуя, даже такого сладкого, вдруг становится невыносимой. Вера резко отстраняется, отталкивает его руки и уходит — быстро, не оборачиваясь — в комнату, которую им выделили на ночь.

Никита идёт следом. Входит без стука, закрывает за собой дверь.

— Вера... — он подходит к ней ближе. В глазах читается желание.

Она делает шаг назад от него, но он берёт её за руку и пытается притянуть к себе обратно.

— Вера... — шепчет он снова, пытаясь поцеловать её в шею.

— Не надо, — обрывает она, отступая на шаг. — Если ты хочешь взять меня силой, то ты должен понимать, что я не получу от этого никакого удовольствия. Я не могу заниматься любовью с тем, кто любит другую.

Слова падают в комнату, как ледяная вода. Никита застывает — что-то в его лице меняется, гаснет. Он молчит, разворачивается и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Вера остаётся одна. Ложится, не раздеваясь до конца, и долго смотрит в темноту чужой спальни, слыша, как в других комнатах смеются и разговаривают счастливые друзья. Никита не пришёл спать в их комнату в эту ночь.

После той поездки к Самойловым Вера с головой уходит в работу. Встречи с дизайнерами, переговоры о тканях и логистике для будущего бренда занимают теперь почти каждый день — и, кажется, впервые за долгое время в этих делах есть не просто способ отвлечься, а настоящий азарт.

Однажды вечером она возвращается домой особенно воодушевлённая — один из крупных поставщиков согласился на выгодные условия для её первой небольшой коллекции, готов даже прислать образцы бесплатно, просто чтобы посмотреть, что получится. За общим ужином, где сидят и Никита, и Марина Аркадьевна, она делится этой новостью со свекровью, будто интуитивно ищет там более безопасный отклик.