Как-то утром, на четвёртый или пятый день, Вера просыпается раньше будильника — и не сразу понимает, что что-то не так. Подушка-барьер сдвинута к самому краю кровати, будто её случайно оттолкнули в темноте. А сама она лежит, прижавшись к Никите, — щека на его плече, рука закинута через его грудь, их ноги переплетены под одеялом так естественно, будто так было всегда.

Сердце на мгновение замирает. Вера осторожно, стараясь не потревожить его сон, убирает руку, отстраняется на свою половину, поправляет сбившуюся подушку обратно на середину. Никита не просыпается — дыхание остаётся ровным, глубоким.

Она лежит потом ещё долго, глядя в потолок, делая вид перед самой собой, что ничего не произошло. Но тепло, оставшееся на коже там, где было его плечо, не спешит исчезать.

Наступает последнее утро перед отъездом.

Солнце пробивается сквозь плотные шторы номера, рисуя на полу узкие золотистые полосы. Вера просыпается первой, некоторое время лежит, слушая ровное дыхание Никиты рядом, а потом, поддавшись внезапному порыву, тянется через подушку-барьер и легонько щипает его за бок.

Никита вздрагивает, распахивает глаза, не сразу понимая, что происходит.

— Ты что творишь?

— Проверяю, живой ли ты вообще, — невинно отвечает Вера, отодвигаясь с притворно серьёзным лицом. — Спишь как медведь в спячке, шевельнуться не можешь, даже не заметил бы, если...

Договорить она не успевает — Никита резко приподнимается на локте, хватает подушку-барьер и несильно, но ощутимо бьёт её этой же подушкой по плечу.

— Медведь, значит?

— Совершенно точно медведь, — заявляет Вера, уже смеясь, и хватает свою подушку в ответ.

Завязывается настоящая, хотя и абсолютно несерьёзная битва — подушки летают, кто-то из них попадает по лицу, кто-то промахивается и падает на подушку сам. Вера пытается увернуться, соскальзывает к краю кровати, и Никита, смеясь, хватает её за запястья, чтобы она не свалилась, — а в следующую секунду каким-то образом оказывается сверху, аккуратно прижимая её руки к матрасу по обе стороны от её головы.

Смех обрывается сам собой.

Они смотрят друг на друга — так близко, что Вера чувствует его дыхание на своей щеке, видит, как расширяются его зрачки, как что-то меняется в самом воздухе между ними. Никита не двигается, будто спрашивая безмолвного разрешения остаться так ещё на мгновение.

А потом он наклоняется и целует её.

Это не тот осторожный, вопросительный поцелуй, что был на игре с карточками у Самойловых. Этот — уверенный, глубокий, будто он давно ждал повода и наконец получил его. Вера отвечает — не думая, не сопротивляясь, отдаваясь этому поцелую целиком, чувствуя, как внутри разом плавится вся выстроенная за месяцы броня.

Его рука отпускает её запястье, скользит по щеке, зарывается в волосы. Поцелуй становится ещё глубже, ещё настойчивее — и на одну долгую секунду в мире не существует ничего, кроме этого.

А потом мысль вспыхивает в голове резко, как удар тока.

А что, если это снова ложь? Что, если я опять в иллюзии?

Паника накрывает мгновенно, без предупреждения. Вера изо всех сил упирается руками ему в грудь, отталкивает — резко, почти грубо, — и Никита тут же отстраняется, растерянный, ещё не понимающий, что произошло.

Она отворачивается, утыкается лицом в простыню, потом хватает подушку и прижимает к лицу, будто пытаясь спрятаться от всего мира разом. Плечи начинают трястись — сначала беззвучно, потом уже с всхлипами, которые невозможно сдержать.

— Вера... Вера, что случилось? — Никита садится рядом, осторожно кладёт руку ей на спину, но она вздрагивает от этого прикосновения, и он тут же убирает руку, не зная, куда деть себя самого.

— Пожалуйста, не надо! — вырывается у неё сквозь слёзы, приглушённо, в подушку. — Первый раз я смогла с этим справиться, я смогла подавить свои чувства... но во второй раз я с этим не справлюсь — я просто не выживу.

Слова падают тяжело, одно за другим, и в комнате повисает звенящая тишина.

Никита застывает. Вера чувствует, что он смотрит на неё — не отрываясь, потрясённо, — и когда он наконец заговаривает, голос звучит совсем не так, как обычно: без легкости, без привычной уверенности, только чистая, обнажённая боль.

— Вера, посмотри на меня. Пожалуйста.

Она не сразу поднимает голову — но что-то в его тоне заставляет её всё-таки повернуться. Лицо его белое, глаза покраснели, будто он сам едва сдерживает слёзы.

— Я так боялся потерять власть над собственной жизнью, что чуть не пропустил саму жизнь, — говорит он тихо. — Я был слеп, Вера. Откладывал этот разговор, потому что боялся, что не найду нужных слов. Но я больше не могу молчать.

Он делает паузу, будто собираясь с силами.

— Я отказался от наследства.

Вера молча смотрит на него, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони.

— Я отказался от наследства не для того, чтобы освободиться и уйти к кому-то другому. — Голос у него дрожит на последнем слове. — Я отказался, потому что хочу быть с тобой, а не потому, что так решил отец, и не потому что связан каким-то условием. Я сам этого хочу больше всего на свете. Без всяких «если». Без единой причины, кроме одной — тебя.

Слёзы снова наворачиваются на глаза Веры, но теперь это другие слёзы.

— А та девушка... — начинает она, не в силах закончить вопрос.

— Её больше нет в моей жизни, — обрывает он твёрдо. — Я порвал с ней все связи уже достаточно времени назад. Всё, что случилось, показало мне, каким слепцом я был. Я так долго цеплялся за то, что уже давно умерло, что не видел настоящего счастья, которое всё это время было рядом со мной.

Он берёт её лицо в свои ладони — бережно, будто боится разбить что-то невероятно хрупкое.

— У меня никого нет, Вера. Кроме тебя. Я просто был глупцом и слепцом, который не понимал, какое счастье находилось рядом со мной.

Вера смотрит на него долго, ищет в его глазах хоть тень лжи, хоть намёк на притворство — и не находит ничего, кроме отчаянной, обнажённой искренности человека, которому больше нечего терять.

— Я причинил тебе много боли и не имею права чего-то требовать от тебя. Я только прошу дать мне ещё один шанс. Я обещаю, что больше не поцелую тебя, пока ты сама мне не скажешь, что можно. Позволь мне всё исправить и стать тем, кем я должен был быть с самого начала.

Она не отвечает словами. Просто кивает и смотрит на него тёплым взглядом, пока утреннее солнце медленно заливает комнату золотым светом нового дня.

— Ты голодная? — быстро спрашивает он, вероятно, боясь, что она передумает.

— Да, — смущённо отвечает Вера. Она только что увидела его уязвлённым и совершенно другим, не таким, каким она его знала. Она поймала себя на мысли, что если бы знала его таким с самого начала, то полюбила бы его ещё сильнее.

Завтракают они уже без прежней настороженности, без взвешивания каждого слова. Никита щедро намазывает круассан джемом, роняет крошки на скатерть и совершенно не смущается по этому поводу; Вера смеётся, наблюдая, как он безуспешно пытается есть аккуратно слоёное тесто и в итоге сдаётся.

После завтрака остаётся ещё немного времени — и они успевают в последний раз пройтись по узкой улочке рядом с отелем, туда, где нет туристов, только местные жители спешат по своим делам, а из открытых окон кофеен пахнет свежемолотым кофе. Вера идёт медленно, будто пытаясь запомнить каждую мелочь — цвет ставен на окнах, треснувшую плитку тротуара, старую афишу на стене, — понимая, что, возможно, никогда не вернётся именно в этот момент своей жизни, даже если снова окажется в этом городе.

До аэропорта они едут молча, каждый в своих мыслях. Её рука лежит в его руке всю дорогу, и он время от времени легонько сжимает пальцы, будто напоминая: я здесь, я никуда не денусь.

Уже в самолёте, когда огни Парижа проваливаются вниз и исчезают за облаками, Вера прижимается виском к иллюминатору и думает о том, что свекровь, кажется, была права куда больше, чем могла предполагать, отправляя её в этот город.