Однако городская ведьма вовсе не была уверена в том, что Серый и его бабушка разберутся сами. А если и разберутся, то как бы в этих разборках чего не случилось...
Пелена тумана сделалась особенно густой. Ксения взяла Серого за руку и шагнула туда, где ей чудилось нетерпеливое присутствие хозяйки.
Агриппина Тимофеевна стояла у самого начала потаенной лесной тропы. При виде Серого на лице старой ведьмы отразилось облегчение, какое бывает после долгого томительного ожидания. Как будто она до конца не верила, что он все-таки придет.
— Ну... вот, — выдохнула Ксения и отступила назад, к стволу пышной молодой сосны, стерегущей, как привратница, невидимую границу Гажьих сопок.
Агриппина Тимофеевна медленно шагнула вперед.
— Здравствуй, Сереженька, — она приглашающе протянула руки, и Серый неуверенно подался навстречу. — Узнаешь меня?
Он узнавал. Ксения видела, как отражались в васильковых глазах сперва недоверие, потом удивление, а потом — точно лед на весенней речке раскололся и поплыл в бурном потоке воспоминаний...
И снова костер, теперь горевший уютно и по-домашнему, снова горячий чай со смородиновым листом... Ксении, впрочем, никто уже кружек в руки не давал и пряников не подносил. Захочешь — сама нальешь, не маленькая.
Но она не хотела. Просто сидела чуть поодаль, стараясь не мешать встрече. До нее ли будет Серому, когда он выпьет бабкино зелье и займет свое место под луной?
Черная Кошка ласково боднула городскую ведьму в щеку.
Агриппина Тимофеевна не причитала, не разводила хлопотливую суету, но глаз от любимого внука не отрывала. Рассказывала негромко, воркующе, ласково. Спрашивала. Снова рассказывала...
Понемногу схлынула первая дурманящая радость, но Серый все еще не мог окончательно поверить в происходящее, и только изумленно восклицал «Да быть не может!» и «Обалдеть». Чашка с чаем почти опустела, и с краю торчал одинокий смородиновый листочек.
— Дай-ка сюда, я свежего подолью, — не меняя тона, сказала Агриппина Тимофеевна и потянулась черпаком к котелку. Движение вышло уютным и привычным, и все было бы ничего… Вот только котелок оказался не тот, где курился паром настоявшийся чай, а другой, маленький, отставленный чуть подальше и наполовину прикрытый крышкой
Ксения даже сквозь куртку почувствовала, как Кошка вцепилась ей коготками в плечо, и вскочила со своего пенька.
— Ты чего? — удивился Серый.
— Ничего. Муравей укусил. А у вас к черпаку что-то присохло, Агриппина Тимофеевна. Надо сполоснуть, — медово улыбнулась городская ведьма.
Мышь Морошка яростно чихнула с плеча хозяйки. Черная Кошка тотчас шагнула вперед, воинственно встопорщив шерсть на холке, и хлестнула хвостом.
Серый в недоумении посмотрел на всех по очереди, пожал плечами и сам взял черпак.
— Где присохло? Это, что ли? Просто хвоинка. Что вы тут всполошились? Я сам налью.
И действительно, сдвинул крышечку с котелка, зачерпнул, не глядя плеснул себе в кружку. А потом зачерпнул еще раз и шагнул к Ксении.
— Ксюх, давай тебе тоже долью.
Никто не успел ничего сказать, как в чашку городской ведьмы полилось что-то мерцающее, переливающееся, точно перламутр…
— Ух ты. Это вроде голубой матчи? Он с молоком, что ли? — удивленно спросил Серый.
Ксения как ни в чем не бывало опустилась на свой пенек, взяла в руки чашку и поднесла к губам, улыбаясь и неотрывно глядя на хозяйку.
— Можно, Агриппина Тимофеевна? Угощаете?
Серый, окончательно сбитый с толку, к своей кружке не притронулся, только переводил взгляд от одной ведьмы к другой. Мышь фыркала, Кошка дыбилась.
Агриппина Тимофеевна не выдержала первая.
— Прекрати строить дурочку! И ступай себе подобру, не доводи до греха. Ты свое дело сделала, теперь ступай, не лезь, куда не следует! Сядь, Сереженька. Пей свой чай, мне еще многое нужно тебе рассказать.
— Бабуль, что случилось-то?
Молчание, только взгляды скрещены почти со звоном, словно шпаги.
— Ксюх?
— Ах вот вы как? — прищурилась Ксения. — Нет, Серый, это не матча. Это настой лунарии.
— Луна… что?
— Лунник оживающий, — со значением повторила городская ведьма.
— И что он делает? — насторожился Серый.
— Не иначе как здоровье укрепляет, — фыркнула Черная Кошка себе в усы.
Серый посмотрел на поджавшую губы бабушку, взял свою кружку, понюхал. И вдруг ахнул.
— Бабуль! — воскликнул он с обидой и возмущением, — Ты что, опять за свое?!
— Я ж о тебе, бестолковый, забочусь! — вскипела Агриппина Тимофеевна.
— Хороша забота! Вот так, обманом втягивать!
— Когда ж ты одумаешься уже! Нельзя от самого себя всю жизнь бегать!
— Это я бегаю? Я?! — Серый вскочил на ноги и стукнул чашкой по несчастному столику, который жалобно скрипнул в ответ. — А кто тут сидит на болоте в одиночестве? Кого вся деревня позабыла? Кто меня без посторонней помощи даже повидать не может?
— Не понимаешь ты…
— И не хочу понимать! Мне хватило! — выкрикнул Серый как-то особенно ядовито.
— Вспомнил, значит, — тихо сказала Агриппина Тимофеевна, как будто смиряясь с неизбежным.
— Вспомнил, — угрюмо буркнул Серый. Недоуменно, а затем брезгливо посмотрел на дымящуюся кружку и отодвинул ее подальше. — Шишку еловую больше из твоих рук не возьму, не то что угощение! Пошли, Ксюха. Нечего нам тут делать.
Не дожидаясь ответа, он встал и решительно направился прочь, даже не оглядываясь на Агриппину Тимофеевну, которая в эту минуту выглядела на свой настоящий возраст.
— А я говорила, — не удержалась Ксения на прощание. Догнала Серого, снова схватила его за руку. — Стой, нам не туда... Вот сюда иди…
За всю обратную дорогу Серый не произнес ни звука, только мчался скорым и злым шагом по кочкам, и из-под его сапог разлетались брызги. Но стоило войти в дом, и слова полились бурным потоком.
— Как, Ксюха, ну как так? Близкий человек, родня все-таки! А она — вот так! Голову морочить! И тебя заманила… Чего она тебе наговорила, Ксюха?
— Что очень жалеет о вашей ссоре… — осторожно начала Ксения.
— И я тоже хорош! — почти не слушая, продолжал Серый. — Поехать, разузнать... Сам тебя притащил... А она не изменилась совсем!
— Ты, может, объяснишь толком, что у вас случилось? А то я ничего уже не понимаю. Ты сказал, что вспомнил. Что?
Серый подошел к креслу, на спинке которого уже улеглась Кошка, присел на корточки и потянулся почесать Кошку за ухом. Кошка смерила его презрительным взглядом и отодвинула голову так, чтобы пальцы промахнулись мимо блестящей шерсти буквально на волосок.
— Вот только попробуй.
— Что, нельзя тебя погладить, киса-киса?
— Вам только дай подойти, потом всю жизнь будешь игрушкой-антистресс. «Если тебе плохо, обними кота: теперь плохо не только тебе, но и коту»? Нет, спасибо.
Серый окончательно уселся на пол и прислонился спиной к креслу. Ведьма помешкалась и села рядом.
— Я вспомнил, почему мы разругались тогда. И еще много чего.
— Надеюсь, на этот раз он расскажет правду, а не то, что ему померещилось... — проворчала Кошка, пытаясь скрыть любопытство.
И Серый принялся рассказывать. Сперва сбивчиво, перескакивая с одного на другое, потом ровнее... и ведьме очень не понравилось то, что он рассказывал.
Прежде всего по его словам выходило, что Сергей-старший на памяти внука вовсе не был таким уж добряком. Не злым или жестоким, нет, и семью любил, как умел, но характер явно у него был не мед. Мнительный, неприветливый с посторонними (а посторонними считались все, кроме кровной родни), нередко раздражительный и взрывающийся по пустякам человек совсем не походил на идеал, описанный Агриппиной Тимофеевной.
— Я, знаешь, пытался даже поймать какую-то закономерность: когда дед поспокойнее, а когда совсем лучше ему не попадаться. А бабушка мне так и сказала, мол, у него на полную луну голова болит, не мельтеши. У бабы Клавы вон давление на погоду, у кого-то кости на дождь ноют, а у деда — голова на луну. Ну и все...
