– Мой дворец в зеркале, которое разбилось, придётся устраиваться здесь. А осмотреть Академию… – произнёс он, и в его бархатном голосе прозвучала ледяной, почти отчаянный смешок. – Прекрасная идея. Они будут в восторге, ведь все так соскучились по мне за последние годы. Наверняка устроят тёплую встречу.

– О, коллективная терапия с элементами конфронтации? – оживилась я, хватая сумку с ноутбуком. – Это даже лучше, чем я надеялась. Только давай договоримся: никаких превентивных ударов. Мы идём с миром. Ну, или я иду с миром, а ты идёшь, потому что я так сказала. И вообще: твои поклонницы точно будут рады тебя увидеть! Не всё так плохо, Витюш!

Он лишь коротко, беззвучно выдохнул, что в его исполнении было красноречивее любой тирады. Я проследовала за ним к массивной дубовой двери, которая, как я теперь понимала, вела не в следующий зал, а наружу. Он замер перед ней, его рука непроизвольно сжалась в кулак.

– Ну же, – мягко подбодрила я. – Сделай глубокий вдох. Выход в свет это всегда стресс. Я рядом.

Он бросил на меня взгляд, в котором смешалось всё: отвращение, недоумение и какая-то древняя усталость. Затем он повернул ручку и открыл дверь.

И нас окатило волной обычного дневного света. Не колдовского, не искажённого, а самого что ни на есть банального солнечного света, падающего под углом в каменный коридор. Пахло старым камнем, воском для полов и, кажется, жареными пирожками? Да, откуда-то издалека доносился явственный, такой земной и уютный запах выпечки.

Мой желудок заурчал, и Виктор покосился на меня.

– Голодная? – буркнул он.

– А ты разве нет? – удивилась я. – После стольких лет…

– Я тоже, – перебил блондин меня. – Тогда нам в столовую.

Коридор был пуст, величествен и мрачноват. Готические арки, витражи, изображающие каких-то крылатых существ и лестница, уходящая вниз.

Виктор всё ещё стоял на пороге, как вкопанный, и я вдруг поняла, что этот человек в последний раз переступал этот порог десятки лет назад. Всё его существо было напряжено до предела, он вбирал в себя каждый звук, каждую крупицу знакомого и забытого мира.

– Красиво, – констатировала я, нарушая тишину. – Прямо как в том фильме про… Ну, ладно. Куда нам идти, чтобы в эпицентр событий попасть? К столовой, а потом к ректору?

– К нашей с тобой смерти, – пробормотал он себе под нос, но ноги уже понесли его вперёд, вглубь коридора.

Я засеменила следом, озираясь с любопытством туристки. Мы миновали несколько ответвлений, пару мраморных лестниц. И тут до нас начали доноситься голоса, смех, быстрые шаги, перекрикивания.

Мы свернули за угол и вышли в нечто вроде просторного холла-галереи с высокими окнами. Там кучками стояли человек двадцать. Молодые люди в форменных темно-синих мантиях с серебряными вышитыми звёздами. Они что-то живо обсуждали, перебрасывались свитками, один паренёк даже пытался жонглировать тремя светящимися шариками, вызывая восхищённые взгляды девушек.

Первым нас заметил тот самый жонглёр. Его взгляд скользнул по нам, проехал мимо, вернулся к Виктору, и светящиеся шарики с тихим пф-ф-ф погасли и шлёпнулись на каменный пол. Звонко. Мертвая тишина накрыла холл, как тяжёлое одеяло.

Все обернулись. Десятки пар глаз уставились на нас. Нет, не на нас. На Виктора.

Я наблюдала, как эмоции на их лицах меняются. Любопытство сменялось непониманием, непонимание – узнаванием, а узнавание – ужасом. Одна девушка вскрикнула, прикрыв рот рукой. Парень у окна отпрянул так резко, что ударился спиной о стену. Кто-то выронил книгу. В воздухе повисло напряжение, густое и липкое, как патока.

– Это… это Блейд… – громко прошептал кто-то, и шёпот, как эхо, прокатился по залу.

Тишина в холле стала гробовой.

Я моргнула. Потом ещё раз.

Вокруг нас, медленно оседая в гравий, таяли остатки каменных зубьев, которые секунду назад должны были нас раздавить.

Одна девица с выпученными глазами пятилась от собственного, только что возвращённого ей огненного заклинания, которое мирно догорало где-то у её ног искрами.

Парень с чёрными волосами стоял на коленях, зажимая разбитый нос, и смотрел на Виктора так, будто тот собственноручно выпотрошил его душу и нафаршировал её ужасом.

Ещё несколько адептов потирали виски с выражением людей, переживших внезапную и крайне неприятную мигрень.

А расслабленный и спокойныйвиновник торжества стоял рядом со мной: он даже не запыхался. На его лице застыло выражение лёгкой, почти аристократической скуки, будто он только что не размазал по стенке попытку группового нападения, а просто отогнал надоедливую муху. Один его ленивый жест, пара небрежных взглядов – и десяток боевых магов, этих юных дарований, которые, судя по их гонору, считали себя крутыми, превратились в жалкую кучку побитых щенков.

У меня в груди что-то ёкнуло. И это было не профессиональное любопытство психиатра, наблюдающего острый приступ коллективной истерии.

Это было что-то другое. Совсем другое.

Я смотрела на профиль Виктора – чёткий, красивый, с этой расслабленной, почти ленивой линией челюсти – и чувствовала, как внутри разворачивается тёплая, пушистая волна. Он стоял передо мной. Да, формально – слегка сместившись, закрывая меня от возможных осколков. Не по моему приказу, не из-за принуждения магии, а просто потому что… ну, потому что так было правильнод ля его тактического расчёта по защите нас обоих? Или…

Я поймала себя на том, что разглядываю его широкие и надёжные плечи. В них чувствовалась сила, но не та, показная, которой он пытался давить на меня в башне, а настоящая, спокойная уверенность хищника, которому не нужно доказывать, что он хищник. Он просто есть. И те, кто забывает об этом, получают обратку от собственного файербола.

Боже мой. Я что, таю?

Я моргнула, отгоняя неуместные мысли. Сейчас не время для таких реакций! Я психолог или кто? Хотя, если честно, когда последний раз меня кто-то вот так защищал? Не на словах и не с видом «я же мужик, я обязан», а просто вот так по факту взял и разобрался с толпой нападающих, даже не вспотев. И даже не посмотрел на меня с гордым видом «ну как я тебе?»

Сердце всё равно стучало где-то в районе горла и это был не адреналин.

– Так, – я решительно тряхнула головой, прогоняя неуместные мысли.

Сначала работа. Эмоции – потом.

Я сделала шаг вперёд, выходя из-за его спины, и оглядела притихшую толпу студентов. Они смотрели на меня теперь совсем иначе: не с жалостью и недоумением, как на возможную жертву, а с чем-то средним между ужасом и надеждой. Надеждой, что я, раз уж стою рядом с этим монстром и дышу, смогу объяснить, что вообще происходит и как им теперь жить. И вообще, попрошу его их не убивать: он же великий убийца и его репутация шагает впереди него.

– Ну что ж, – начала я негромко, но мой голос в мёртвой тишине прозвучал отчётливо. – Давайте поговорим о том, что здесь только что произошло. Потому что это было поучительно. Не для нас, для вас.

Я обвела их взглядом, фиксируя реакции. Паника, стыд, злость, попытка спрятаться за чужие спины. Классический набор реакций после проваленной коллективной агрессии.

– Вы напали на человека, – продолжила я. – Не потому что он угрожал вам прямо сейчас, а потому что кто-то выкрикнул «Это Блейд!», и вы, как стадо, ломанулись доказывать свою крутость. Кто-то из вас, – я кивнула на рыжего инициатора, который всё ещё стоял бледный, с трясущимися руками, – вообще знает, что именно случилось когда-то давно? Или просто слово злодей автоматически означает, что в него можно кидаться чем попало?

Рыжий дёрнулся, пытаясь что-то возразить, но я подняла руку, останавливая его.

– Я не оправдываю то, что Виктор делал в прошлом. Я вообще не знаю деталей, – честно призналась я. – Но знаете, что я знаю точно? Травма не лечится травмой. Ненависть не лечится ненавистью. Вы только что продемонстрировали классический буллинг, прикрываясь благородной целью защиты Академии. Групповая агрессия против одного, без попытки разобраться, без попытки поговорить. Просто потому что он другой. Просто потому что страшно. Знакомо?