— Иначе что? — он усмехнулся, наклоняясь к моему уху. Губы коснулись мочки, задержались на миг, выжигая след горячим дыханием. Я невольно выгнулась, и он тут же скользнул ладонью вниз по позвоночнику, прижимая ближе — так, что рёбра заныли от соприкосновения с его грудью. — Ударишь? Или, может, наконец признаешь, что ждешь, когда мы запремся в комнате, и я не выпущу тебя целую неделю?

— А если не захочу? — я приподняла бровь, но уголки губ дрогнули в улыбке. Чувствовал, что не отказываю и нагло пользовался своим положением. До безумия наглый.

Мужчина замер за несколько шагов от княжеского кабинета. Прижал меня к себе так крепко, что ребра уже вот-вот должны были треснуть, а дыхание затихнуть. Взглянул пронзительно, будто видел меня насквозь, и прижался губами к виску, жадно вдыхая под собственный тихий шепот на древнем языке.

— Я согласна, господин, — нарочно лениво, почти равнодушно, хотя мы оба знали, что это больше не может быть так. — Только если будете убедительны. Сможете… повторить?

Чертова магия. До ужаса мешающая связь. Тепло — правильное, согревающее, отчего тело послушно не стало противиться, желая подольше греться рядом со своим мужчиной. И суровая реальность, в которой ему нужно было уйти. Человек ждал. Наш многоуважаемыйкороль — тоже.

Кабинет совершенно не изменился, как и дорога к нему. Я знала это место слишком хорошо, чтобы ошибиться: темная ковровая дорожка заглушает шаги, слуги вообще стараются обходить это место стороной, а помощники, парочка самоубийц, заходят только по особенно важным вопросам. А вот отчаянной, не боящейся смерти, была я.Всегда я.Каждый раз , когда приходила сюда.В каждую нашу встречу.

Я скользнула в кабинет князя без стука — привилегия, купленная слезами и кровью. Дарион сидел за столом, заваленным свитками и картами, и даже не поднял взгляда, когда я переступила порог, мелко подрагивая. Лишь уголок губ дрогнул — едва заметно, как тень улыбки, которую он показывал разве что в исключительные моменты.

— Замерзла? — его голос звучал ровно, но я уловила теплоту в интонации. Ту самую, которую он показывал в редкие моменты наедине, и тут же сменял еще большим холодом и болью. Не всегда осязаемыми, но совершенно знакомыми.

Я не ответила — голос наверняка бы дрогнул, выдав то море вопросов и отгадок, которые я не хотела знать. Вместо этого медленно прошла вперед и опустилась на колени мужчины под его напряженный взгляд. Прожигающий, отчасти злой и совершенно непонимающий. Он даже не вздрогнул — только пальцы сжали подлокотники кресла до побелевших костяшек.

— Ну вот, — пальцы сами потянулись поправить ворот его рубашки. Светлой, словно это я сама ее выбирала. И будто он старался ради меня. Ткань была грубоватой под моими пальцами, но я нарочно замедлилась у края, касаясь кожи на шее. — Теперь ты точно не сможешь сосредоточиться.

— Одетт… — в его тоне прозвучало предупреждение, но я уже потянулась к перу, лежащему рядом с недописанным указом.

Нарочно поерзала, удобнее устраиваясь, пробежалась взглядом по ряду ровных строк. Даже почерк — вычурный, идеально ровный. Таким разве что подписывать смертные приговоры. Или писать письма той, кто никогда не ответит. Чтобы помнила и никогда не забывала, даже если очень захочет.

— Что тут у нас? «Всем купцам из Восточного леса предъявлять разрешение на ввоз…» — я закусила губу, перечеркивая самую первую строчку несколько раз. — Это те, которые перевозят подделки камней? Или тот дешевый шелк, линяющий от капли воды?

Зачем-то задумчиво покосилась на удивленного мужчину и тут же вернулась к листу бумаги, выводя первые слоги. Чтобы не видеть тот самый блеск в ядовито-фиолетовом взгляде. Чтобы не травить душу больше, чем уже успела.Ждал . Он точно ждал. Поняла еще до того, как спросила, а он ответил. В груди предательски закололо.

— Прекрати, — Дарион устроил ладони у меня на бедрах и потянулся ближе, упираясь лбом в плечо. Слишком противоречиво для того, кто всегда старательно играл в глыбу льда. — Это официальный…

Я провела пальцем по его руке, следуя за линией вен, и нарочно замедлилась у запястья, где пульс бился чаще. Он замер, но не отстранился.

— Это официальный документ, — повторил он, но голос дрогнул, когда я накрыла его ладонь своей. — Будешь переписывать сама, если испортишь.

— Тогда проверьте сами, господин, — голос осип слишком резко. Чужое дыхание коснулось моей щеки, и я почувствовала, как внутри всё сжимается от знакомого жара, а ощущение неизбежного окатывает ледяной волной. — Или мне, Вашей супруге, нужно было спросить разрешения?

Хватило всего пары секунд, чтобы он прочел написанное мной. Мужчина замер. В глазах мелькнуло что‑то опасное, почти хищное, и я попыталась встать, мгновенно пожалев о том, что вообще решила прийти. Сама не знала, зачем. Точнее, боялась признаться, но понимала, что устала просто бежать после всей непрошенной правды буквально вчера.

— Если я признаюсь, ты останешься? — тихо спросил он, крепче стискивая пальцы. До синяков, до легкой боли. — Или опять сделаешь вид, что ничего не происходит? — тот самый ледяной тон, пробирающий до костей, после того, как я нарочно не отреагировала. — Капризная, вредная девчонка… Думаешь, я всегда буду за тобой бегать?

Мужчина поднял упавшее на стол перо, небрежно что-то нацарапав, перехватил меня поперек талии и шумно выдохнул, легко прикусывая обнаженное плечо. Выступившие клыки царапнули до крови, а после вонзились в плоть. Я вскрикнула от неожиданности, закусив губу, и уже через считанные мгновения расслабилась, зарываясь пальцами в короткие черные пряди в ожидании большего. Кожа горела в месте укуса, но жар быстро сменился обжигающей тяжестью, растекающейся по всему телу.

Я бы не ждала. Но забыла, что должна ненавидеть тебя — неровным, угловатым почерком той, что никогда не старалась его исправить.

Каждый чертов день — тот самый смертный приговор, подписанный его рукой.

Два.

Дурное предчувствие не отпускало с самого утра: раздражали все, кого я видела, раскалывалась голова от мыслей о неправильности происходящего, а ни одно из знакомых мест в замке и его окрестностях не давало ощущения спокойствия. Даже собственная магия постепенно сходила с ума, сумев прожечь платье и опалить все, чего я касалась. Тело все больше откликалось на неведомую угрозу извне и наконец сдалось.

Из всех птиц фениксы были одними из самых крупных. Меньше человека, даже мелкой меня, но намного больше тех, что обитали в наших далеких далях, а потому, опустившись на край княжеского стола, крыльями я задела абсолютно все: от скопившихся бумаг до чернильниц и свернутых карт. Хвост с длинными перьями переливался особенно ярко в солнечных лучах. От золотого до пурпурного, от лилового до ядовито-лазурного, от алого до практически белоснежного.

Дарион подошёл ближе, протягивая руку, и весь его вид выражал удивленное восхищение. Холодный блеск глаз сменился чем-то живым еще вчера, а теперь потеплел настолько, что стал напоминать те мелкие гелиотропы, которые любили выращивать люди. Я колебалась лишь миг, потом опустилась на его ладонь — когти впились в кожу, но он даже не вздрогнул.

Еще бы посмел — такую редкость видели далеко не все живущие и мертвые. А те, кто увидеть хотел, отдали бы жизнь, чтобы прикоснуться к живой легенде. Исцеляющее пламя, вечная жизнь и прочие сказки для наивных дураков. На деле же — та еще кровожадная тварь, родившаяся из души древнего демона, и питающаяся сердцами других.

— Какая красавица… — прошептал мужчина, проводя пальцами по моему крылу. Изучающе, осторожно, словно я могла куда-то деться. — Почему ты скрывала?

—Потому что ты не спрашивал , — мысленно отозвалась я, зная, что он поймёт, и подставилась под очередное касание.

Дверь распахнулась неотвратимо громко. Петли скрипнули, само дубовое полотно ударилось о стену, так сильно его толкнули, а запыханныйчеловек показался на пороге почти в тот же миг. В голубых глазах, обычно безмятежных и донельзя наивных, плескалась такая злость, что я невольно прониклась к нему пониманием. Знаем-знаем,милый , мир жесток.