Гребнева притопнула каблучком и решительно пошла вперёд, а нам троим не оставалось ничего иного, кроме как следовать за ней в арьергарде. Первым пошёл я, за мной – Земнов, волочащий упирающегося Диню. В конце концов он его просто перекинул себе на плечо и нёс, как охотник лань. И проще, и быстрее, и без скандалов.

Примерно в такой последовательности мы вошли во внутренний двор, и чёрные створки ворот беззвучно слиплись за нашими спинами. Именно так: они слились в единую, неделимую плиту, напрочь отрезая нам саму возможность отступления. Так мы точно знали, на что шли!

Спросить было не у кого, потому что из синих теней быстро наступающих сумерек вдруг начали выползать поджарые остромордые псы. Короткая шерсть, горящие красным глаза, напряжённые мышцы и слабо сдерживаемый рык. Древняя лигурийская порода, сейчас уже нигде не встречается. Надеюсь, к счастью…

– Друг мой, не подержишь? – не дожидаясь моего ответа, Герман буквально скинул мне на ручки хныкающего пьяненького полиглота и засучил рукава.

Псы кинулись в атаку, но первый же оказался сметён страшным ударом кулака в лоб, второй перекинут через голову, третий получил с ноги в бок, четвёртый был пойман за задние лапы, а остальных наш герой просто бил наотмашь этим же визжащим псом! Не прошло и пяти минут, как от двух дюжин собак на ногах оставалось не более трёх особей, и те скалили зубы издалека, не рискуя сделать ни шагу в нашу сторону.

– Не знаю, где ты так научился драться, но это было круто!

– Друг мой, в своё время мне пришлось много путешествовать, исполняя капризы прошлого начальства. Но да, ты прав, наши враги – лучшие учителя рукопашного боя! Если б я хоть на мгновенье дал слабину, меня растерзали бы на месте…

– Вы закончили милый обмен комплиментами? – строго обернулась к нам Гребнева, демонстративно поправляя выбившуюся прядку на виске. – Может, уже пройдём дальше?

– Оставт-тя м-ня здеся, я тут и помру! Но хоть вы-й-пью нр-мальна-а…

– Несём его, – кивнул тяжело дышащий Земнов, и дальше на крыльцо мы тащили нашего пьяненького друга попеременно.

Кстати, нельзя сказать, что драка с зубастыми псами прошла для нас так уж безболезненно. Длинный (на редкость!) подол платья Светланы был разрезан клыками аж до верха бедра. На левой руке нашего спеца по металлу и каменной скульптуре зияли четыре рваные царапины. Не уследил.

Мне и Дине не досталось, но только лишь потому, что одну злобную собачатину я сумел сбить ещё в прыжке высоким ударом сандалии в брюхо. Так-то они нападали со всех сторон, но Герман сумел организовать круговую оборону, успешно давая отпор во всю мощь своих двухпудовых кулаков. Через какие-то три-четыре минуты все псы были разогнаны по углам и лишь тоскливо огрызались, поджав хвосты…

Что и открыло для нас двери в дом! В смысле они сами открылись, как ранее ворота. Вот.

Светлана решительно обогнала нас, мужчин, и, стуча каблучками, поднялась по ступенькам крыльца. Дальше перед нами открывался длинный коридор, увешанный картинами весьма известных художников (в основном русских, европейцев – меньше трети) на тему Её Величества Ночи…

На минуту мне показалось, что коллекция увеличилась. Ну или по крайней мере часть полотен была заменена другими. Я насчитал четыре ночных пейзажа с видом на море работы Айвазовского, но он вообще невероятно популярен в Крыму. Неизвестный мне этюд Константина Сомова. То есть даже не классическая гуашь-акварель-пастель «Сумерки в старом парке», где две девушки в белом сидят на скамеечке парка вечером, а именно глухая ночь, и девушки были нарисованы со спины, словно спешили уйти домой.

Плюс появились несколько миниатюр Макса Волошина, сделанных акварелью. Ночные виды ломаных гор Карадага и плавные линии хребтов Коктебеля, с красной землёй и синими тенями, под лимонной луной на ультрамариновом небе казались на первый взгляд каким-то марсианским пейзажем. Но нас-то учили, что работы этого щепетильного художника даже современные геодезисты используют как ориентир для уточнения изменений вулканической породы скал. Не фотографии! А художественные акварели, представьте только!

Ну а звездой новой экспозиции были два скромных рисунка Фёдора Васильева, изображающих кипарисы в ночи на берегах городской черты Ялты. Этот молодой и, несомненно, талантливый парень умер в возрасте двадцати трёх лет (!) от болезни лёгких, но оставил по себе яркий след, словно падающая звезда. Им восхищался сам Павел Чистяков – отец русских художников, его уважал Исаак Левитан и практически боготворил Илья Репин.

– Откуда она всё это берёт? – сам себя спросил я, потому что наши шли ровным шагом, не глядя по сторонам и не обращая ни малейшего внимания на уникальные произведения искусства, открытые, похоже, только для нас.

Или, уж если по совести и факту проявленного интереса, только для меня.

Потом Герман резко остановился, и я налетел на него грудью. Впечатление – примерно как если с разбегу врезаться в высотное здание Москва-Сити. Больно, обидно, бессмысленно, а он, как водится, и не заметил. Все мы четверо стояли в той самой каминной зале с высоченными потолками, а в кресле у огня сидела к нам спиной пожилая женщина. Она даже не обернулась, но справа и слева из тёмных углов скользнули две фигуры.

– Я их знаю. Это Арсен, таксист, часто нас возит, – мне почему-то показалось, что хоть кто-то нуждается в моих объяснениях, – а это Манана, она готовит лучшие крымские чебуреки в порту. И они реально вкусные, без обмана!

– Ай, дорогой, не тебя я хотел бы сегодня видеть, э-э, – опустив голову, поцокал языком горбоносый водила в кепке. – Не в моих правилах искать реванша, но ты же знаешь, наше мнение никому не интересно…

– А вот я хочу, – без малейшего акцента осадила его пышка Манана. – Твой друг пусть уходит, но вон тот, здоровый, останется здесь навсегда. Он убил моего отца!

В следующее мгновенье рыжее тело львицы распласталось в длинном прыжке, зверь буквально смёл Германа на пол, покатившись по чёрному полу в едином комке мышц, когтей и ярости.

– Да что здесь происходит? – только и успел спросить я, когда ревущий волкодлак обрушился на меня, словно снежная лавина.

Я крепко приложился затылком о гранитные плиты. Рычащее чудовище, сидя на моей груди, примеривалось, куда вонзить клыки, но его смрадное дыхание сыграло злую шутку: меня тупо вытошнило прямо в морду этого типа, а потом…

– Даже думать не смей, собака страшная, – тонкие пальчики Гребневой способны были ломать подковы и так скрутили ухо волка, что тот потерял ритм дыхания. – Ещё никто не смел тронуть мужчину, который мне нравится. Я тебя сама сию же минуту так разрисую красным и чёрным в стиле греческих ваз, что мама родная не узнает! Спорим?

Монстр безропотно поднял лапы вверх, слез с меня, помог мне встать на ноги, стряхнул все пылинки и на четвереньках дюзнул в тот же угол, откуда вылез. По-моему, он и сам был счастлив уйти, победив меня, то есть компенсировав прошлый проигрыш, но благородно уступив мягкой силе нашей Афродиты Таврической. Хотя кто ей не уступит, тот сам себе злобный Буратино…

Обессиленную, тяжело дышащую львицу наш благородный великан доставил в противоположный угол, аккуратно сгрузив на пол. И, несмотря на то что плечи Германа кровоточили от длинных неглубоких ран, он явно жалел свою противницу, не причиняя ей лишнего вреда. Только самозащита, и ничего сверх этого. Хотя ведь придушить мог на раз!

– Гекаточка, солнышко ты моё ночное, чё сразу в обиженку кидаться? Мы ж тока поговорить! А я и винишко принёс, чёрный мускат Фотисаль, как ты любишь…

И прямо на наших глазах этот аферист с кручёной кольцами бородёнкой уже пытался наливать чашу алкоголя девочке семи-восьми лет, повернувшейся к нему в кресле.

– Диня, нет! Фу! Фу, тебе говорят, – всё ещё откашливаясь, вскинулся я.

– Ты чё, бро?