— А у истоков этой славы стоял командующий фронтом, генерал-полковник Конев Иван Степанович!

— Ну и ехидный ты Василий Данилович! Да, стоял. Иногда появится в нужном месте и сказать нужные слова дорогого стоит! Понятно тебе? Вот я сказал и появился очередной шедевр. Все довольны. В том числе и командующий фронтом. Отобрал, конечно, хлеб у Политотдела, каюсь, но что поделаешь?

Я вдруг подумал, что сейчас на моих глазах рождается великая военная советская песенная и стихотворная военная лирика. И тут же подумал, что у немцев за годы второй мировой войны так ничего подобного и не появилось. Нет, немецкие солдаты пели, конечно, «Лили Марлен» и тому подобные песни, но они созданы ещё в девятнадцатом веке. Ничего подобного советским военным песням, многие из которых пошли в народ, нацисты так и не создали. Хотя, наверное, старались. Но не всё подчиняется желанию. Весь огромный аппарат Геббельса в этом случае сработал вхолостую. Не это ли является прямым указанием на полную и даже какую-то мрачную духовную бесплодность режима Гитлера? А так же на то, что все войны, которые вёл он, являлись воистину и полностью чудовищно несправедливыми? Получается, нацисты в первую очередь, не смотря на все свои усилия, проиграли войну в духовной сфере! И кроме того, это прямо указывало на то, что как ни старались после 1991 года антисоветчики всех рангов, но советский строй имел свою опору в народе. Несмотря на все свои тяготы и, что говорить, местами и на чудовищные несправедливости. То, что это обстоит именно так, я видел даже на примере своего адъютанта. Вряд ли его отец-дворянин выбрал сторону красных в гражданской войне только из шкурнических соображений. Непохоже на это. Шкурник не воспитал бы такого сына. А в Игоре я не заметил пока никакого двоедушия и лицемерия. Советскому строю он был предан, как говорится, до мозга костей. Совершенно искренне. И не походил он на человека, оболваненного пропагандой (хотя влияние пропаганды я не отбрасывал до конца). Во всяком случае, он совершенно не был похож на зрителей многочисленных телевизионных полит-шоу, которые при случае превращались в разъярённых «теле-зомби», абсолютно не приемлющих аргументы противной стороны. Здесь в 1941 году всё было иначе. Хотя, наверное, имелись и оболваненные пропагандой. Вроде того самого Льва Флейшмана, одноклассника Никодимова о котором он рассказал мне. Да, наверное, потом этому человеку было очень трудно ощутить себя в шкуре отверженного. Но самое интересное, что вот сейчас если бы он был жив, то был бы в окопе. И дело даже не в том, что он еврей. На его месте был бы и такой же русский соотечественник, испытавший точно такую же несправедливость. В момент начала гитлеровского вторжения все обиды и память обо всех пережитых несправедливостях мгновенно исчезала из головы этих людей. И в этом заключалась пока непонятная мне сила Советского строя.

— Ну что, Пётр Петрович, что случилось? — отчитывал я Собенникова, — ещё совсем недавно боевой генерал был, а сейчас что? Ни рыба, ни мясо. Почему в полосе твоей армии так вяло и, я бы сказал, безобразно ведутся окопные работы? И это при том, что по данным разведки на Малоярославецком направлении ожидается один из главных ударов немцев. Я проехал сегодня по расположению твоей армии и чуть за голову не схватился! Траншей в полный профиль почти нет, проволочных заграждений тоже. Ходы сообщений не отрыты. Бойцы в полный рост передвигаются! Мины так, кое-где понатыканы. Немцы скоро перейдут в наступление, а у тебя что? Какая-то богадельня, а не полоса обороны! Чёрте — что у тебя творится, Пётр Петрович, чёрте что. Одно сплошное раздолбайство!

Я продолжал отчитывать стоящего передо мной на вытяжку Собенникова, а в то же время мне пришло в голову воспоминание о поездке в соседнюю тридцать третью армию которой командовал комбриг Онуприенко. Там дела обстояли едва ли не хуже. Вообще обустройство обороны в вверенных мне армиях велось, что называется, нога за ногу.

Мне давно хотелось заменить Онуприенко на посту командующего тридцать третьей армии. В той иной реальности он был снят с должности и заменён на Ефремова. Как-то не ладились дела на фронте у бывших пограничников, находившихся у меня в подчинении (за исключением, пожалуй, Масленникова), несмотря на то что Онуприенко, как и Ракутин, закончил в своё время Академию Фрунзе. Впоследствии, правда, Онуприенко дослужился до генерал-лейтенанта, но всё это было впоследствии. Сейчас же он откровенно не тянул должность командарма. Но вот на кого заменить его? Особенно если учесть ту роль, которой суждено сыграть тридцать третьей армии в ходе зимнего наступления? Кандидатуру Ефремова я отмёл сразу. Ни разу её не рассматривал. Хотя ему довелось и короткое время покомандовать целым фронтом. На мой взгляд, генерал, чьи приказания не исполняли подчинённые, и который так и не смог добиться должного авторитета среди них, никоим образом не подходил на роль командующего армией, которой предстояло сыграть очень важную роль в грядущих событиях.

— Вот что, Пётр Петрович, даю тебе на исправление текущего положения вещей срок в десять дней. Понял? Если через десять дней я увижу ту же самую картину, пеняй на себя. И я не шучу. Поверь мне. Ты не думай, что если я с вами так мягко обращаюсь, то можно мне на шею садиться. Я могу быть не хуже Жукова. У него бы вы давно как пчёлки летали. Ты позвони Онуприенко. Узнай, какой у нас с ним мужской разговор состоялся. После него на нём лица не было. С тобой я не общаюсь таким же образом только ввиду твоих былых заслуг. Ценю их. Усёк, товарищ генерал-майор?

Понял я — ответил мне Собенников, — но и вы войдите в моё положение. Людей катастрофически не хватает.

— Слышать ничего не желаю. Онуприенко тоже на нехватку людей ссылался. Ты это и фон Боку говорить будешь? Не знаю и ничего не хочу знать. Привлекай местное население, делай что хочешь, но чтобы через десять дней я застал совсем другую картину. Понял?

— Понял.

— Тогда исполняй.

— Есть.

В Перхушково я вернулся поздно вечером. Зайдя к Соколовскому, сказал ему:

— Не знаю как вам, Василий Данилович, но вот по мне Онуприенко совершенно не тянет должность командарма.

В ответ Соколовский лишь пожал плечами.

— В октябре вроде справился.

— Ага, справился. Благодаря тычкам и затрещинам с нашей стороны.

— Ну, что было, то было не стану скрывать. Но если его менять, то на кого?

— Пока не знаю, вот в том то всё и дело. Знал бы, немедленно заменил. А так…

В этот момент зазвонил телефон ВЧ — связи. Соколовский поднял трубку и произнёс:

— Соколовский слушает.

Выслушав то, что ему сказали Василий Данилович протянул мне трубку и произнёс:

— Вас.

Итак, назавтра к пятнадцати часам меня вызвали в Ставку к Сталину. Ехать из Перхушкова до Кремля было всего ничего, но доклад Сталину, это очень серьёзное испытание для любого руководителя, а особенно для командующего фронтом на главном направлении, к которому без преувеличения было приковано внимание большей части человечества этой осенью. Поэтому о сне этой ночью пришлось забыть.

Сон вообще с самого моего момента попадания в 1941 год стал для меня какой-то бесценной наградой, какой-то несбыточной мечтой. О восьми часах сна и мечтать не приходилось. И я лично, и мой штаб работали буквально на износ. Счастьем было уже поспать три-четыре часа подряд. В иные моменты я чувствовал, как буквально валюсь с ног и засыпаю на ходу. Но приходилось терпеть. Даже сейчас, в момент оперативной паузы и в общем-то некоторого затишья на фронте (хотя бои, пусть даже и на местном уровне, на нём не прекращались ни на день), дел было столько, что работа оставалась столь же интенсивной, как и в те дни, когда дивизии фон Бока рвались к Вязьме. А впереди было очередное немецкое наступление. В общем, работать приходилось буквально на износ. Великая война требовала великих усилий для того, чтобы одержать победу в ней.