— Ну и что реакция твоих сослуживок, на текущие события? — перебил я Марину, — извини, что перебиваю всё время, — ты вроде бы о них говорила.

— Ах, да! — сказала Марина, — я что -то отвлеклась и уехала на другую тему, — Извините. Так вот та сослуживка…

— Что советовала отдаться тебе товарищу подполковнику, говоря, что мужиков противных не бывает.

— Совершенно, верно. Она ещё говорила, что мёртвым мёртвое, а живым живое.

— Почти как я.

— Почти, да не совсем. Вы совсем иначе это говорите. Вам очень далеко до той степени цинизма и лицемерия, с которым произносит эти слова, эта особа. Вы — солдат. И прекрасно знаете, что такое идти на смерть. Вы сами выполняли приказы, которые отдаёте сейчас. Поэтому вы и имеете право отдавать их. Я, конечно, понимаю, что вы не думаете о каждом красноармейце и командире которые выполняя ваш очередной приказ идут под немецкий огонь. Не думаете. А если бы думали, то, наверное, не смогли бы остаться на той должности, на которой пребываете сейчас. Такая должность не терпит сентиментальности от человека его занимающего. Как думаете, я права или нет?

Произнеся эти слова, Марина внимательно посмотрела мне прямо в глаза. Мне оставалось лишь усмехнутся в ответ.

— Интересные рассуждения мне довелось только, что услышать от рядовой телеграфистки. У вас, что на историческом факультете все такие умные?

— Ну насчёт всего факультета я не могу сказать точно. Насчёт всех тех студентов, которые учатся на нём. Но я права или нет?

— Интересно, когда ты пришла к таким выводам?

— В общем служа уже здесь, на фронтовом узле связи.

— В общем и целом ты, конечно, права. Действительно если бы я думал о каждом красноармейце, о том, что у него есть семья, которая ждёт его дома…А любая операция — это потери. Я скажу даже больше бывает и так, что за большой успех приходится порой очень дорого платить. Так вот если бы я думал о каждом красноармейце, то командовать фронтом я бы конечно не смог. Кажется, Наполеон сказал, что — «тот, кто не может без слёз взглянуть на поле сражения, обречён напрасно погубить множество людей». Такая вот у нас у генералов диалектика. Малые потери закладываются в план операции, умение осуществить его и естественно в план боевой учёбы войск. А не в совершенно излишние и вредные рыдания над «бедными солдатиками». И над их участью. Ну ладно всё — это философия. Что там было у тебя дальше?

— Дальше? Дальше всё было очень просто. На днях, товарищ младший сержант, подошла ко мне и сказала таким ядовитым тоном: — «А ты, Мариночка, не дура оказывается. Не дала Тихоновскому, зато теперь на тебя сам Конев обратил внимание. И от Тихоновского ты защиту получила. Товарища полковника услали из штаба фронта танковой бригадой командовать. Молодец! Продолжай дальше в том же духе и далеко пойдёшь!»

Выслушав эти слова, я не выдержал и рассмеялся.

— Надо же какая гадюка завистливая! Кстати, Тихоновский сам на бригаду попросился. Он вообще не первый раз обратно в войска просится. И к нему генерал Соколовский очень плохо относится. Собственно, в штабе фронта, товарищ полковник, держался благодаря лишь генералу Маландину. Так, что этот самый младший сержант кругом не прав!

— Я знаю, — коротко ответила мне Марина.

— Кстати, я поговорил с Игорем, то есть со старшим лейтенантом Никодимовым, — сказал я, — и узнал причины его негативного отношения к тебе.

— И каковы они?

Я пересказал Марине то, что услышал от своего адъютанта.

— Мне знакомы такие истории, — сказала она мне в ответ, — есть девушки, которые работают, так сказать, на два фронта. Ну так, чтобы была гарантия. Не получится с одним, так выйдет с другим. Видимо Игорь, то есть старший лейтенант Никодимов, попал, как раз в такую историю. Что же я могу только посочувствовать ему. Как я понимаю моя единственная вина, из -за которой он не желает видеть меня заключается лишь в том, что я очень сильно похожа на эту самую Нину.

— Да. По-моему, это так.

— Ну ещё бы — это было бы не так. На месте этой самой Нины я бы точно не оказалась! Поступать подобным образом с мужчинами совсем не в моём обычае. Я имею ввиду так подло. Мне кажется, что и своего этого одноклассника, эта самая Нина не любит нисколько. Иначе она не поступила бы с ним подобным образом. А Игорю можно только посочувствовать. Думаю, что такие душевные раны заживают очень долго. Хотя, надо сказать, что в конечном итоге ему всё же повезло. Не дай Бог, он всё же женился на этой самой Нине! Так, что со временем он надеюсь, поймёт, как здорово ему повезло!

В ночь на десятое декабря немцы начали спешно выводить свои войска с Клинского выступа. Мне не оставалось ничего другого как ввести в дело конно — механизированные группы. Кстати, накануне полковнику Ротмистрову, так сказать авансом присвоили звание генерал — майора. Его карьера продолжала развиваться и здесь в этой реальности. Несмотря на то, что лично я не особенно способствовал этому.

Утром десятого декабря части девятой отдельной танковой бригады достигли окраин Сталиногорска. Ещё через несколько часов они же соединились с частями сто сорок шестой танковой бригады, продвигавшейся на правом фланге десятой армии Голикова. Как я и полагал подразделениям трёх немецких дивизий отход на восток был полностью перекрыт. Сто двенадцатой пехотной практически полностью. Для 1941 года это был очень большой успех. А уже поздно вечером десятого числа (почти ночью) мне вдруг срочно позвонил командарм — десять генерал — лейтенант Голиков.

— Иван Степанович, товарищ командующий, есть срочные и я бы даже сказал чрезвычайные новости,- сказал он мне в трубку.

— Доброй ночи, Филип Иванович, — сказал я ему в ответ, что у тебя стряслось такого срочного?

— Только, что мне позвонили из штаба сто сорок седьмой танковой бригады.

— И что у них там случилось? Гудериана в плен захватили? Что молчишь?

— Нет. Гудериана, к сожалению, похоже, что упустили.

— А кого тогда захватили? Что молчишь, Филип Иванович?

— Бойцы мотострелкового батальона сто сорок седьмой танковой бригады захватили в плен командира десятой моторизованной дивизии немцев генерал — майора фон Лёпера. Это мне лично только что доложил сам комбриг.

— При каких обстоятельствах и где?

— Почти под самим Сталиногорском. Наткнулись на небольшую штабную автоколонну. Охрана попыталась было оказать сопротивление, но её быстро перебили.

— Кого ещё кроме Лёпера взяли в плен?

— Начальника штаба, начальника оперативного отдела штаба дивизии и ещё целую группу штабных офицеров.

— Как я понимаю, весь штаб почти в полном составе!

— Похоже, что так.

— Так отлично! Документы, которые были при, них целы?

— Не все. Пытались уничтожить кое — что. Но в основном целы.

Я вдруг вспомнил, что Голиков перед самой войной был начальником ГРУ. Так, что допросить плененного немецкого генерала он, наверное, сумеет. И взятых с ним офицеров штаба дивизии тоже.

— Вот, что Филип Иванович, где сейчас находятся пленные?

— Пока в штабе бригады.

Я вдруг подумал о том, что какую зависть испытает Тихоновский, когда узнает обо всём этом. Что командира немецкой дивизии захватили бойцы не его бригады! А ведь испытает. Как пить дать испытает. Вот такой он человек, я просто уверен в этом!

— Значит как можно быстрее доставь пленных генерала и офицеров штаба дивизии в штаб фронта. Понял?

— Есть, товарищ командующий!

Я вдруг подумал с каким треском сообщат об этом по Совинформбюро! Целый командир немецкой моторизованной дивизии! Совсем недавно был танковой (на самом деле командир боевой группы) а теперь моторизованной дивизии! Советским людям явно предстояло услышать много радостных новостей! И всё в ближайшие дни.

Вообще после успеха под Каширой Совинформбюро не баловало жителей СССР сообщениями об успехах частей Красной Армии. А они были. Успешно на Тихвинском направлении наступал Волховский фронт. Продвигались вперёд на Запад мы. Наконец, Юго — Западный фронт, которым командовал Георгий Константинович Жуков, окружил под Ельцом две немецких дивизии и взял Ростов (о взятии Ростова, случившееся, две недели назад, всё же сообщение было, но об окружении под Ельцом и об успешном продвижении войск Жукова на Орёл нет). Как видно готовилось большое сообщение или обращение ко всем советским гражданам, насчёт побед Красной Армии. Иначе я объяснит себе такое молчание не мог. И времени до того обращения осталось всего ничего.