— Отец, — тихо вмешалась Элия. — Я… могу присутствовать при разборе?

Он посмотрел на неё дольше, чем требовалось для простого отказа.

— Это будет тяжёлое зрелище, — сказал он наконец. — Ты уверена, что хочешь?

— Если я собираюсь отвечать за Дом, — сказала она, не отводя взгляд, — я не могу прятаться от того, как нас продают.

На миг в его глазах мелькнуло что‑то тёплое. Потом исчезло.

— Хорошо, — кивнул он. — Будешь там. Но если станет… слишком, уйдёшь.

— Не уйду, — упрямо ответила она.

— Уйдёшь, — повторил он таким тоном, что спорить было бессмысленно.

Совет зашуршал бумагами, кто‑то встал, кто‑то потянулся за перьями — повестка поехала дальше. Для Дома призыв духа оказался одной строкой. Для меня — всем.

Когда нас вывели из зала, коридор показался почти уютным.

— Тебе повезло, — заметил Райн, шагая рядом. — Обычно они дольше грызутся.

— У вас тут корпоративная культура, — сказал я. — Чётко регламентированный срач.

Он хмыкнул.

— Тебе всё это… не страшно? — спросила вдруг Элия, не оборачиваясь.

— Чего именно? — уточнил я. — Что пол‑замка мечтает проверить, насколько крепок мой круг? Или что я теперь официально часть вашей системы и, если вы рухнете, полетят и мои связи?

Она чуть замедлила шаг.

— Второе, — сказала она. — Первого ты даже не скрываешь.

Я подумал.

— Страшно, — признал я. — Но когда ты уже шагнул с моста, бояться высоты поздно. Остаётся только смотреть, как красиво летишь, и надеяться, что внизу — вода.

— Или что кто‑то успеет накидать подушек, — пробормотала она.

— Не знаю, как у вас, — сказал я, — а в моём мире тот, кто кидает подушки, ещё и получает по шапке за то, что «балует».

Она усмехнулась:

— Покажешь им, что подушки иногда полезны, — сказала она. — Если выживем.

Библиотека оказалась не просто комнатой с книжками. Высокий зал, три яруса галерей, стеллажи до потолка. Книги, свитки, ящики с табличками. По полу — дорожка и длинные столы с зелёным сукном. Над всем — тусклый свет из стеклянного купола.

Пахло пылью, кожей и вязкой, тяжёлой магией.

У входа нас встретил сухой, как ветка, старик в сюртуке поверх мантии. Волосы в тонкий хвост, на носу — круглые очки.

— Госпожа, — поклонился он. — Мастер Хольгер сообщил, что вы приведёте… — он скосил глаза на меня, — помощника.

— Это дух знания, мастер Таль, — напомнила Элия. — Он будет работать с договорами.

— С нашими? — уточнил Таль тоном, словно я собирался в них вытирать ноги.

— С теми, что касаются Нордвальдов и храма, — уточнила она.

— Храм, — вздохнул Таль. — Они опять… Ладно. — Он махнул рукой. — Проходите. Только постарайтесь не ронять на пол огненные шары и не вызывать при чтении древних ужасов.

— Обещаю, — сказал я. — Я работаю только с уже существующими ужасами.

Он фыркнул, но глаза на секунду улыбнулись.

Нас провели к столу. На нём уже лежала стопка папок и свитков, перевязанных шнурами. На верхней — печать с башней и дубовыми ветвями, плюс волчья голова.

— Нордвальды, — тихо сказала Элия.

Внутри что‑то дрогнуло. Не магия — злость. На людей, которых я даже не видел, но уже не любил за аккуратно отпечатанную удавку.

— С чего начнём? — спросил я.

— С первого договора, — ответила она. — Семилетней давности. О «взаимной поддержке».

Таль разрезал сургуч, развернул документ. Почерк — изящный, язык — тот же, что в книге со мной, только теперь уже привычный.

Я провёл пальцами по строкам. Символы дрогнули. В голове вспыхнула карта: Дом Райхеров, Нордвальды, храм, третьи стороны. Сеть.

— Смотри, — сказал я, указывая на первую страницу. — Уже тут.

Элия наклонилась. Хольгер, мрачно сопя, тоже подошёл ближе.

— «Взаимная поддержка во всём, что способствует благополучию обоих Домов», — процитировал я. — Красиво. Но «благополучие» чьё? Кто решает? — Я ткнул пальцем в маленький знак внизу. — А тут в примечании: в спорных случаях трактовка отдаётся Совету Нордвальдов. Односторонний арбитр. Взаимность испарилась.

Лист под пальцами едва ощутимо нагрелся. Будто сам договор стыдился.

— Но… — начала Элия и осеклась. — Это же мелкий знак. Его даже не зачитывали.

— Поверь, — сказал я, — у нас тоже любят мелкий шрифт.

— Это ещё не самое худшее, — тихо заметил Таль.

— Знаю, — ответил я. — Я только начал.

Я листал, указывал, объяснял. «Временное пользование лесами» с правом продления, которое превращалось в вечное владение. «Совместная охрана границ», где весь люд и оружие — от Райхеров, командование — за Нордвальдами. Приложения про «отсрочку платежей» ценой новых залогов, фактически навсегда.

Каждый раз, когда я находил лазейку, карта связей в голове чернела, покрывалась плесенью. Липкие линии тянулись от герба Райхеров к волчьей голове, обвивали её, как верёвки. На некоторых линиях висели тусклые огоньки — старые печати. Закреплённые.

— Это… — голос Элии дрогнул. — Это всё… законно?

— По их закону — да, — сказал я. — По справедливости — нет. Но закон и справедливость редко ходят за руку. Особенно когда второй рукой закон держит мешок золота.

Райн стиснул кулаки до белых костяшек.

— И ты можешь… разорвать это?

— Всё сразу — нет, — честно сказал я. — Это как выдрать корень сорняка, который уже прошил фундамент. Оборвёшь — дом сложится. Но можно ослаблять. Спорить. Переигрывать. Если вы готовы играть долго.

— У нас нет «долго», — горько сказала Элия. — Весной…

— Весной у вас проверка границ, — перебил я. — Верно?

Таль кивнул:

— В третьем приложении.

— Тогда до весны мы ищем не все их жульничества, а те, что связаны с этим пунктом. Если докажем, что они уже нарушили свои обязательства по охране или использованию, сможем — теоретически, — оспорить часть их права лезть к вам. Или хотя бы затянуть.

— И это даст время, — подхватила Элия.

— Время — самая дефицитная валюта, — кивнул я. — Особенно когда против тебя играют те, у кого её больше.

— Ты говоришь, как старый маг, — хмыкнул Таль.

— Я говорю, как старый сисадмин, — поправил я. — Разница меньше, чем кажется.

Мы ушли в работу. Часа два я ковырялся в бумажной паутине. Элия слушала, задавала точные вопросы, иногда уходила в свои мысли. Хольгер то темнел лицом, то спорил, то, скрипя зубами, признавал: «Да, это место можно трактовать в нашу пользу». Таль записывал в отдельную тетрадь мелким, аккуратным почерком.

Чем глубже я лез, тем яснее становилось: магия здесь — не в огненных шарах. Она в том, как один Дом завязывает другой узлом обязательств. Всё остальное — фейерверк.

На третьем договоре меня кольнуло. Словно кто‑то смотрит через плечо. Не Элия, не Хольгер, не Таль. Что‑то большее. Не личность — система.

Я замер, перо зависло.

— Что? — насторожилась Элия.

— Ничего, — сказал я. — Просто… — прислушался.

Ощущение было, как новый мониторинг на продакшне: лёгкое, но постоянное.

— Можно глупый вопрос?

— Ты уже задавал не менее глупые, — вздохнул Таль. — Спрашивай.

— Кто у вас придумал вообще делать магию через договоры? Это традиция? Дар богов? Удобство для бюрократов?

Хольгер нахмурился, набирая в грудь лекцию, но его опередил Таль:

— Никто не помнит, кто был первым. Говорят, в начале люди заключали договоры напрямую — с теми, кто «выше» или «ниже». Жгли кровь, резали кости, писали имена. Те… выполняли иногда. Но цену ставили, какую хотели. Тогда кто‑то из наших решил: если уж связывать себя, то с теми, кого понимаешь. Так родились Домовые договоры. Потом — храмовые. Потом королевские. А где слишком много власти и бумаги, там появляются те, кто умеет читать между строк.

— То есть ваша магия — попытка защититься от чужой магии, более хаотичной, — сказал я. — А в итоге вы сами построили ещё более сложный хаос.

— Любая защита со временем превращается в клетку, — буркнул Хольгер. — Если забыть, что она нужна, чтобы из неё ещё и выходить.