— Это правда? — отец повернул голову к Хольгеру.

Хольгер долго молчал. Наконец нехотя выдавил:

— Некоторые изменения… делают договор менее… опасным. Для призвавшей.

— И для Дома, — вставила Элия.

Бордовая прищурилась:

— Звучит так, будто вы уже успели кое‑что устроить за спиной Совета.

— Я привела в соответствие мою часть полномочий, — ровно ответила Элия. — Я не обязана советоваться с кузенами, когда речь идёт о моей жизни.

Молодой, что сидел рядом с ней, усмехнулся:

— Ты всегда была смелой, двоюродная. Или безрассудной. Пока не ясно.

— Уточним, — вмешался военный. — Дух. — Он повернулся ко мне. — Ты откуда? Не по слоям. По сути.

— По сути я человек, — сказал я. — Просто… с другой стороны.

— Лжёшь, — мгновенно бросил Хольгер. — Человек не выдержал бы призыва.

— Люди в моём мире выдерживают ипотеку, — парировал я. — После этого их трудно чем‑то удивить.

Военный ухмыльнулся в открытую:

— Мне он нравится, — сказал он. — Хоть кто‑то в этом зале говорит прямо.

— Прямота без дисциплины — путь к гибели, — осадила бордовая. — Ты же не предлагаешь поставить его над нашими договорами?

— По факту он уже над одним, — напомнила Элия. — И да. Я предлагаю использовать то, что уже есть, пока Дом не рассыпался.

Стол зашумел. Перебрасывались репликами, спорили, кидали взгляды то на меня, то на неё, то на Хольгера. Отец молчал.

Я молчал тоже. Вмешиваться сейчас было бы глупо. Но слушать — полезно.

Из шума я вычленял куски. «Южные поля уже под залогом». «Нордвальды требуют подписать приложение». «Весной они придут с проверкой границ». «Храм не даст нового хранителя печатей».

Дом тонул. Медленно, но наверняка. И часть Совета отчаянно цеплялась за старые договоры, как за якорь, забывая, что тот же якорь тянет на дно.

— Тихо, — наконец сказал отец.

Голоса смолкли. Он встал. Не спеша, но так, что все сразу выпрямились. Человек привычный к власти, да. Но уставший.

— Мы можем спорить о духах, договорах и храмах до ночи, — произнёс он. — Но факт остаётся фактом: Дом слабеет. Наши соседи сильнее. Весной у нас будет война — или поглощение под красивым словом «покровительство».

Он перевёл взгляд на меня:

— Ты утверждаешь, дух, что можешь помочь нам… увидеть, где именно нас уже продали.

— Да, — сказал я. — Но мне нужны будут доступы. Копии договоров. Схемы печатей. И… — и это важно, — ваше разрешение исправлять ошибки.

— Ты хочешь, чтобы Дом доверил ключи от своей защиты существу, о котором мы ничего не знаем? — жёстко спросила бордовая.

— Вы уже доверили, — заметил я. — Призыв завершён. Договор в силе. Если бы я хотел вас сожрать, начал бы с этого зала.

Повисла тяжёлая пауза.

— Смелая мысль, — процедила бордовая.

— Прагматичная, — поправил военный. — Если бы он был врагом, он бы уже атаковал. Вместо этого он три часа сидит в подвале и правит формулировки. Это не в стиле демона войны.

— А в стиле кого?

— В стиле юриста, — буркнул один из молодых. — Что, по‑твоему, хуже?

Военный скривился, но промолчал.

Отец снова постучал пальцами по подлокотнику.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Мы сделаем так. Дух… Договор. Ты получишь доступ к части наших контрактов. Тем, что касаются Нордвальдов и долга перед храмом. Ты проверишь их и вернёшься с отчётом.

— И если отчёт не понравится? — тут же спросила бордовая.

— Тогда мы узнаем, что не готовы слушать даже тех, кого сами позвали, — устало ответил он. — И это будет уже наша вина.

Его взгляд снова упёрся в меня:

— Идёт?

В моих ушах тихо звенели невидимые линии договора. Когда он говорил «доступ», где‑то в глубине структуры Дома щёлкали новые связи. Предложение было честным настолько, насколько здесь могли себе позволить честность.

— Идёт, — кивнул я. — Но с одной оговоркой.

— Уже, — не выдержала бордовая. — Он ещё толком не вошёл в Дом, а уже…

— Слушаем, — остановил её отец.

— Я работаю не бесплатно, — сказал я. — В вашем мире — да, я дух, связанный договором. Но у любой работы есть оплата. Иначе исполнитель начинает экономить силы.

— И что ты хочешь? — насторожился военный. — Кровь? Души? Огонь?

— Я хочу, — сказал я, — доступ к знаниям. К вашей библиотеке. К хроникам договоров. К тому, что вы обычно прячете под замками «для посвящённых».

Зал замер. Даже капли, кажется, перестали падать.

— Всего лишь книги?

— Недоверчиво переспросил один из молодых.

— В моём мире за это платят очень неплохо, — ответил я. — И да, — добавил после паузы, — если когда‑нибудь мы найдём способ вернуть меня домой, я захочу им воспользоваться. Это тоже стоит записать в долгосрочных условиях.

Элия резко подняла голову. В её глазах мелькнуло что‑то вроде… благодарности? Облегчения? Она ведь понимала, что связывать кого‑то навечно — тот же самый договор деда, только с другой стороны.

— Дом не даёт обещаний, которые не может исполнить, — жёстко сказала бордовая. — Мы не знаем, можно ли вернуть духа туда, откуда он пришёл.

— Поэтому это и «возможность при наличии», — кивнул я. — Не требование.

Они переглянулись. Совет шуршал мыслями. Хольгер выглядел так, словно я только что предложил позвать на службу сами Нижние.

В конце концов отец поднял руку.

— Довольно, — сказал он. — Мы тратим время, которого у нас мало. Условия такие.

Он стал перечислять, загибая пальцы:

— Первое: дух получает доступ к библиотеке договоров Дома в присутствии доверенного лица.

— Взгляд на Хольгера.

— Второе: он обязан делиться всеми найденными нарушениями или скрытыми угрозами с Советом. Без умолчаний и отсрочек.

— Взгляд на меня.

— Третье: любые изменения в действующих договорах вступают в силу только после одобрения Совета. С отметкой храма.

— Иначе говоря, — тихо уточнил я, — я указываю вам на дыру, предлагаю, чем её залатать, а дальше вы решаете, топиться вам дальше или нет.

— Грубо, но верно, — кивнул военный.

— Четвёртое, — продолжил отец, не оборачиваясь к нему, — Дом признаёт право духа запрашивать сведения, необходимые для работы, в разумных пределах. И, — он на секунду замялся, — допускает возможность расторжения договора по обоюдному согласию. В отдалённой перспективе.

Бордовая резко повернулась к нему:

— Лотар!

— Я не собираюсь повторять ошибок своего отца, — отрезал он. — Если мы держим рядом с Домом силу, которой сами не понимаем, мы обязаны дать ей выход, кроме «умри с нами».

На этих словах по залу прошла рябь‑шёпот. Кто‑то опустил глаза. Кто‑то сжал кулаки под столом. Портреты на стенах смотрели сухо и осуждающе.

Значит, дед ушёл вместе с кем‑то, кого так и не отпустил. Отличный пример того, как не надо.

— Я согласен, — сказал я. — При этих условиях — да. Работаю.

— Мы ещё не проголосовали, — холодно напомнила бордовая.

Отец кивнул:

— Хорошо. Кто за то, чтобы утвердить договор с духом знания в предложенном виде, с озвученными ограничениями?

Руки поднимались неохотно. Сначала военный. Потом один из молодых. Потом второй. После короткой паузы — ещё двое. Бордовая медлила до последнего, потом всё же подняла ладонь на половину высоты, будто это смягчало её участие.

— Против? — спросил отец.

Руки не поднял никто. Даже Хольгер. Он лишь натянуто перекрестился по‑своему и отвернулся.

— Воздержавшиеся?

Тишина.

— Решение принято, — подытожил он. — Дух знания допускается к защите Дома. С этого дня ты… — он снова посмотрел на меня, оценивая, взвешивая, — наш внешний хранитель договора, Договор.

Тонкая линия где‑то у меня под рёбрами дрогнула, потяжелела. По залу, будто по неведомой сети, прошли еле слышные щелчки. Связи переподключались.

Я стоял на границе, но ощущал, как структура Дома подстраивается под новое условие. Словно в нагромождении старых, ржавых труб врезали ещё один клапан.

— Отведи его в библиотеку, — бросил отец через плечо. — И пусть мастер Хольгер подготовит список договоров с Нордвальдами.